b000000662

богоматери». С циклом богородичных легенд связана также замечательная «Повесть о Савве Гр^дцьіне» (ок. 1670), в которой «фаустовская» тема (союз с дьяволом купеческого сына Саввы Грудцыпа ради удовлетворения его страсти к молодой, «третьим браком новоприведенной» жене престарелого купца Бажена)раскрывае і- ся на фоне русского купеческого быта и событий русской истории начала XVII века Гнойна с поляками при царе Михаиле Федоровиче). Жизненный путь Саввы, исполненный разнообразных приключений, изображен с такой реалистической силой, бытовой элемент, «местный колорит» так действенно ііодчиняюч себе легендарную основу произведения, что «Повесть о Савве Грудцыне» входит в ряі ярчайших памятников русского бытового реализма XVII века. Интересно также отметить проникновение в религиозно-дидактическую лпіера- іуру своего рода «шванковых» черт, снижающих иератическое величие тради- ционных образов христианской мифологии. Так, например, в сборнике Симеона Полоцкого «Вертог])ад многоцветный» мы находим стихотворение «Бог всевидец», в котором поэт в веселой манере Ганса Сакса не без юмора повествует об Иисусе Христе, устыдившем в образе странника некоего человека, укравшеі о свинью. «Тема очпма аз впдех с нибеси, Егда свинию, ты чюжду крал еси» — іюсклицаег сын бояіий, обращаясь к вору. Так, даже в косный мир сакральной ппературы в XVII веке вторгается поток новых эстетических представлений, решительно подіачивающих византийские основы доселе абстрактного агиогра- ([іического стиля. О новых художественных вкусах свидетельствует также боль- піой успех перевоіных сборников религиозных летенд и нравоучительных рас- сказов западного и восточновизантийского происхождения: «Звезда пресветлая» (1668), «Великое зерцало» (1677), «Римские деяния» (русский перевод конца XVII века) и др., в которых русский читатель XVII века обретал не только душе- спасительное, но и занпліаіельное чтение. Здесь наряду с произведениями житий- ного и апокрифически-леі ендарного жан|)а находились образцы литературы светской — анекдотической, сказочной и повествовательной — вроде авантюрной повести об Аполлонии Тпрском (из «Римских деяний»), сохранившей черты ,)ллинистического романа (любовные приключения, эффекты неожиданных встреч, эпизодрл с мо))скими разбойниками, описание бури и кораблекруше- ния и I. и.). В числе ]>ассказов встречаются также пронизанные юмором фацетип (например, забавный рассказец на популярную тему «Стрижено — брию» из «Великого зерцала» и др..). Авторы охотно повествуют о хитроумии и сообра- зительности, наделяют своих героев даролт шутки, живого, острого слова (ср. поііѵлярные в XVII веке сборииіш изречений — «Апофегматы»). По вкусу чита- телям XVII века пришелся п сильно действовавший на воображение элемент чудесного, интенсивно развитый наряду с демонологией в переводных сборни- ках (например, изображение блудницы на змие из повести «Великого зерцала» «о некоем священноиноке, иже о матери своей моляся»). Все эго яв.тялось исючником аналогичных композиций в русской живописи того времени і**. Здесь можно было бы пайіи даже отголоски античных мифов (например, нить Ариадны в «Римских деяниях»); впрочем, с языческими мифами мы встречаемся в рус- ской литературе XVII века и за пределами переводных сборников, например, в сочинениях и проповедях Симеона Полоцкого, охотно украшавшего свое красноречие «вымыслами пиитов» о сиренах, Фаэтоие, царе Мидасе и пр. Немало содействовало популярности переводных сборников и чрезвычайное многообразие их тематического состава, включавшего в себя разнородные сюжеты, почерпну- іые как из европейских, так и восточных литератур, а также из фольклора. Ино- земный, преимущественно «фряжский» колорит рассказов и легенд (названия мест и лиц, быіовые подробности, отголоски понятий европейской схоластики и пр.) корреспондировал возросшему интересу к западной культуре в передовых кругах Московской Руси XVII века, которые, к ужасу приверженцев православной старины, 90