b000000635

С О Ч И Н Е 11 1 Я ИСТ0Р1Я РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. ВЪЛПНСКАГО. проникнута земля. Поэтому, поэзія Пушкина неопасна юношеству, какъ поэтическая ложь, разгорячающая воображеніе, — ложь, которая ставить человѣка во враждебная отношенія съ дѣйствительностью, и заставляетъ безвре- менно и безилодно истощать свои силы на гибельную съ нею борьбу. И при всемъ этомъ кромѣ высокаго художественнаго достоин- ства формы — какое артистическое изяще- ство человѣческаго чувства! рзгляд -ъ НА ПОЭЗІЮ (ЛеРМОНТОВЛ. Бросая общій взглядъ на стихотворевія Лермонтова, мы видимъ въ нихъ всѣ силы, всѣ элементы, пзъ которыхъ слагается жизнь и поэзія. Въ этой глубокой натурѣ, въ этомъ мощномъ духѣ все живетъ; ему все доступно, все понятно, онъ на все откликается. Онъ всевластный обладатель царства явленій жизни, онъ воспропзводптъ ихъ, какъ истин- ный художникъ; онъ поэтъ русскій въ душѣ— въ немъ живетъ прошедшее и настоящее русской жизни; онъ глубоко знакомъ и съ внутренннмъ міромъ души. Несокрушимая сила и мощь духа, смиреніе жалобъ, елей- ное благоуханіе молитвы, пламенное, бур- ное одушевленіе, тихая грусть, кроткая за- думчивость, вопли гордаго страданія, стоны отчаянія, таинственная нѣжность чувства, неукротимые порывы дерзкпхъ желаній, це- ломудренная чистота, недуги современнаго общества, картины міровой жизни, хмѣльныя обаянія жизни, укоры совѣсти, умилитель- ное раскаяніе, рыданія страсти и тихія слезы, «какъ звукъ за звукомъ» льющіяся въ полнотѣ умиреннаго бурею жизни сердца, уиоеніе любви, трепетъ разлукп, радость свиданія, чувство матери, презрѣніе къ ирозѣ жизни, безумная жажда восторговъ, полнота унивающагося роскошью бытія духа, пламенная вѣра, мука душевной пустоты, стонъ отвращающагося самого себя чувства, замершей жизни, ядъ-оірицанія, холодъ со- мнѣнія, борьба полноти чувства съ разру- шающею силою рефлексіж, падшій духъ неба, гордый демонъ и невинный младенецъ, буй- ная вакханка и чистая дѣва — все, все въ поэзіи Лермонтова: и небо, и земля, и рай и адъ... По глубинѣ мысли, роскоши ноэтиче- скихъ образовъ, увлекательной, неотрази- мой силѣ поэтическаго обаянія, полнотѣ жизни и типической оригинальности, по из- бытку силы, бьющей огненнымъ фонтаномъ, его созданія наноминаютъ собою созданія великпхъ поэтовъ. Его попрпще еще только начато и уже какъ много имъ сдѣлано, ка- 650 кое неистощимое богатство элементовъ об- наружено имъ: чего же должно ожидать отъ него въ будущемъ?... Пока еще не на- зовемъ мы его ни Байрономъ, ни Гёте, ни Пушкинымъ, и не скажемъ, чтобъ изъ него современемъ вышелъ Байронъ, Гете илиПуш- кинъ, ибо мы убѣждены, что пзъ него вый- детъ ни тотъ, ни другой, ни третій, а вый- детъ — Лермонтовъ... Знаемъ, что наши по- хвалы покажутся большинству публики пре- увеличенными; но мы уже обрекли себя тя- желой роли говорить рѣзко п опредѣленно то, чему сначала никто не вѣриіъ, но въ чемъ скоро всѣ убѣждаются, забывая того, кто первый выговорилъ сознаніе общества и на кого оно за это смотрѣло съ насмѣш- кою и неудовольствіемъ... Для толпы нѣмо и безмолвно свидѣтельство духа, которымъ занечатлѣны созданія вновь явившагося та- ланта: она составляетъ свое сужденіе не но самымъ этимъ созданіямъ, а по тому, что о нихъ говорятъ сперва люди почтенные, ли- тераторы заслуженные, а нотомъ, что гово- рятъ о нихъ всѣ. Даже восхищаясь произ- веденіями молодаго поэта, толпа косо смот- ритъ, когда его сравниваютъ съ именами, которыхъ значенія она не нонимаетъ, но къ которымъ она прислушалась, которыхъ при- выкла уважать на слово... Для толпы не су- ществуютъ убѣжденія истины; она вѣритъ только авторитетамъ, а не собственному чувству и разуму— и хорошо дѣлаетъ... 'Чтобъ преклониться иередъ поэтомъ, ей надо сперва прислушаться къ его имени, привыкнуть къ нему, и забыть множество ничтожныхъ именъ, которыя на минуту похищали ея безсмыс- ленное удивленіе. Ргосиі ргойш... Какъ бы то ни было, но и въ толпѣ есть люди, которые высятся надъ нею: они ной- мутъ насъ. Они отлнчатъ Лермонтова отъ какого-нибудь фразера, который занимается стукотнёю звучныхъ словъибогатыхърифмъ. который вздушаетъ почитать себя предста- вителемъ національнаго духа потому только,