b000000635

СО ЧИНЕНІЯ ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. гоголя. она приметь величавое лирическое іеченіе,— то увидимъ потомъ. Еще много пути нред- стоптъ совершить всему походному экипажу, состоящему изъ господина среднихъ лѣтъ, брички въ которой ѣздятъ холостяки, лакея Петрушки, кучера Селифана и тройки коней, уже извѣстныхъ поименно, отъ заседателя до подлеца чубараго. И такъ вотъ, весь на лицо герой нашъ, каковъ онъ есть! Но по- требуютъ, можетъ быть, заключительнаго опредѣленія, одной чертою: кто же онъ отно- сительно качествъ нравственныхъ? Что онъ не герой, исиоіиепный совершенствъ и до- бродѣтелей, это видно. Кто же онъ? Стало быть подлецъ? Почему же подлецъ? Зачѣмъ же быть такъ отрогу къ другимъ? Теперь у насъ подлецовъ не бываетъ: есть люди бла- гонамѣренные, пріятные, атакнхъ, которые бы на всеобщій позоръ выставили свою фи- зіономію иодъ публичную оплеуху, отыщется развѣ какихъ- нибудь два -три человѣка, да и тѣ уже говорятъ теперь о добродѣтели; справедливѣе всего назвать его хозяинъ, пріобрѣтатель. Пріобрѣтеніе — вина всего, изъ-за него произвелись дѣла, которымъ свѣтъ даетъ названіе не очень чпстыхъ. Правда, въ такомъ характерѣ есть уже что- то отталкивающее, и тотъ же читатель, ко- торый на жизненной своей дорогѣ будетъ друженъ съ такпмъ человѣкомъ, будетъ во- дить съ нимъ хлѣбъ-соль и проводить ирі- ятно время, станетъ глядѣть на него косо, если онъ очутится героемъ драмы пли по- эмы.... Но не то тяжело, что будутъ недо- вольны героемъ; тяжело то, что живетъ въ душѣ неотразимая увѣрениость, что тѣмъ ліе самымъ героемъ, тѣмъ же Чнчиковымъ были і бы довольны читатели. Не загляни авторъ поближе ему въ душу, не шевельни на днѣ ея того, что ускользаетъ и прячется отъ свѣта, не обнаружь сокровеннѣйшихъ мы- слей, которыхъ никому другому не ввѣряетъ человѣкъ, а покажи его такпмъ, какимъ онъ показался всему городу, Манилову и дру- і гпмъ людямъ, и всѣ были бы радешеньки, и приняли бы его за интереснаго человѣка. Нѣтъ нужды, что ни лицо, ни весь образъ его не метался бы какъ живой предъ гла- зами: за то, по окоичаніи чтенія, душа не встревожена пичѣмъ, и можно обратиться вновь къ карточному столу, тѣшащему всю Россію. Да, мои добрые читатели, вамъ бы не хотѣлось видѣть обнаруженную чело- вѣческую бѣдность. Зачѣмъ, говорите вы, къ чему это? Развѣ мы не знаемъ сами, что есть много презрѣннаго и глунаго въ жи- зни? И безъ того случается вамъ часто вп- дѣть то, что вовсе не утѣшительио. Лучше лее представляйте намъ прекрасное, увле- кательное, пусть лучше позабудемся мы. «Зачѣмъ, ты, братъ, говоришь мнѣ, что дѣла въ хозяйствѣ идутъ скверно? «говорнтъ по- мѣщикъ прикащику: «я, братъ, это зпаю безъ тебя», да у тебя рѣчей развѣ нѣтъ другихъ, что ли? Ты дай миѣ позабыть это, не знать этого, — я тогда счастлнвъ>. П вотъ тѣ деньги, которыя бы поправили сколько нибудь дѣло, идутъ на разныя средства для приведенія себя въ забвенье. Снптъ умъ, мо- жетъ быть, обрѣтшій бы внезапный родникъ великихъ средствъ; а тамъ имѣніе бухъ съ аукціона! — и пошелъ иомѣщпкъ забываться по міру, съ душою, отъ крайности готовою на низости, которыхъ бы самъ ужаснулся. Еще падетъ обвиненіе иа автора со сто- роны такъ называемыхъ иатріотовъ, которые спокойно сидятъ себѣ но угламъ и зани- маются совершенно посторонними дѣлами, накоиляютъ себѣ капитальцы, устронвая судьбу свою на счетъ другихъ; но какъ только случится что нибудь, по мнѣнью ихъ, оскорбительное для отечества, появится ка- кая-нибудь книга, въ которой скажется ино- гда горькая правда, они выбѣгутъ со всѣхъ угловъ, какъ пауки, увидѣвшіе, что запута- лась въ паутину муха, и подымутъ вдругъ крики: «Да хорошо ли выводить это на свѣтъ, провозглашать объ этомъ? вѣдь оно все, что ни описано здѣсь, это все наше, — хорошо ли это? а что скажутъ иностранцы? Развѣ весело слышать дурное мнѣніе о себѣ? Ду- маютъ: развѣ это не больно? думаютъ: развѣ мы не натріоты?» На такія мудрыя замѣ- чанія, особенно на счетъ мнѣнія иностран- цевъ, признаюсь, ничего нельзя прибрать въ отвѣтъ. А развѣ вотъ что. Жили въ одношъ отдаленномъ уголкѣ Россіи два оби- тателя. Одинъ быіъ отецъ семейства, по имени Кифа Мокіевичъ, человѣкъ нрава кроткаго, проводившій жизнь халатнымъ об- разомъ. Семействомъ онъ не занимался; су- ществованье его было обращено болѣе въ умозрительную сторону и занято слѣдую- щимъ, какъ онъ называлъ, философическимъ вопросомъ: «Вотъ, напрнмѣръ,» говорилъ онъ, ходя по комнатѣ— «звѣрь родится наги- 635