b000000588

- 59 - осталось у Грановскаго. Дѣйствптельно, «поэзію» въ псторіп онъ всегда любшіъ независимо отъ .фплософскаго смысла псторін. Принпиается - ли онъ за Тацпта. — мы получаемъ нрпзнаніе: «я хотѣдъ быдо дѣлать пзъ него выппскп, читать, какъ исторпка,— п не сдѣлалъ ничбго,потому что чпталъ какъ поэта». Приходитъ-ли онъ въ восторгъ отъ лекцій Ранке,— это нотому, что его очаровываютъ «его свѣтлые, яіивые, поэтпческіе взгляды на науку» . Хочетъ лц онъ похвалить Нибура, — это не его критичеші анализъ, не хваленая исторп- ческая критика вызываетъ сочувствіе Грановскаго: совсѣмъ нѣтъ: вмѣстѣ съ Гегеленъ онъ отводитъ осторожную работу надъ возстановленіеиъ фактовъ въ нреддверіе псторіп; въ Нибурѣ же онъ цѣнптъ смѣлый спнтезъ, на какой даеіъ право нсторпку его знаніе жпзнп; въ его воззрѣніпі на псторію Грановскііі вп- дптъ «поэзію». Мы видѣлп, какъ въ ушіверсптетскоыъ курсѣ Грановскій вы- пускаетъ пзъ рукъ нпть всемірно псторпческаго нроцесса, чтобы дать почув- ствовать свопмъ слушатедямъ мрачиую красоту скандпнавской поэзіп. Въ этоп подробностп Грановскій расходптся съ свопмъ велпкимъ учителемъ. Если Гегелю больше нравптся ясная, свѣтлая красота эллинскаго міра, то Грановскій любптъ въ поэзіп выражеиіе больнаго, надломленнаго чувства пессимиста XIX вѣка, упрекающаго своихъ ^боговъ» за то, что онл «не вѣчны». Его спмпатш не на сторонѣ самоувѣренныхъ героевъ будущаго, за которынп «право нобѣды», a скорѣе на сторонѣ умпрающей «красоты» отходящаго времеші *)і Если фплософское понпманіе историческаго щ)Оцесса указало Грановскому на то, въ чемъ доджно состоять существенное содержаніе псторіп, то его по- этическое чувство нодсказало ему форму ея пзложеиія. Мы впдѣдп, какъ цѣ- іштъ Грановскій драматпзмъ въ псторіп, п можетъ понять отсюда, почему нап- лучшей формой изложенія ему всегда казался художественный разсказъ. Ему трудно.быдо представпть •себѣ, чтобы «фплософія псторіп» могла быть чѣмъ нпбудь отдѣльнымъ отъ пзложеніявсеобщей псторш въ фактпческой связп. Только въ такой связи Грановскій разсчитывалъ удержать въ изложеніп то «чувство жпзни», «чувство дѣйствптельностп» , безъ котораго для него не могло суще- ствовдть понпманія псторш. Отсюда его отвращеніе къ аналптпческому пзложенію, вродѣ Гизо. Герценъ съ свойственной ему нронцательпостыо отнѣтплъ эту псп- хологпческую черту н ея связь съ призваніенъ,выбраннымъ Грановскимъ. «Онъ очень вѣрно понялъ свое прпзваніе, пзбравъ главнымъ предметомъ — занятіе исторіей. Изъ него бы иикогда не вышелъ нп отвлеченный мыслитель, ни за- мѣчательный натуралпстъ. Онъ не выдержалъ бы нп безстрастную недицепріят- ность логики, нп безстрастную объектпвность прпроды: отрѣшаться отъ всего для мыслп плп отрѣшаться отъ себя ддя наблюденія онъ не могъ». Герценъ могъ бы прибавить, конечно^ что качества, недостававшія Грановскому, моглп бы оказать услугу также и прп занятіяхъ псторіей. Но такъ ужъ тогда понп- нади псторію, и при этомъ нониманіп, безснорно, оиа лучше всѣхъ другпхъ областей знанія подходпла къ темпераменту Грановскаго. Сравнительно съ только-что отмѣченнымп чертаып міровоззрѣнія п душевнаго склада Грановскаго всѣ осталыіыя черты, которымп можио было бы характерп- *) Характеристиі!,а Людовика XI.