b000000586

ОРАТОРСКАЯ ДѢЯТЕЛЫІОСТЬ МАКОЛЭ. на,го пропитанія, лишенныя эстетическихъ наслажденій и оцѣпленныя всевозможными предразсудками, онѣ не имѣютъ ни средствъ, ни вре- мени запасаться даже элементарными іюзнаніями. Кругъ ихъ свѣдѣній ограничивается тѣми насущными предметами, которые крайне необхо- димы для матеріальнаго ихъ суіцествованія, и то не всегда. Но по за- конамъ природы, чѣмъ меньше работаетъ нашъ умъ, тѣмъ больше дѣй- ствуетъ воображеніе: это мы видимъ на дѣтяхъ и на всѣхъ младенческихъ обществахъ. Не сдержанное размышленіемъ, предоставленное полному произволу своихъ творческихъ инстинктовъ, оно населяетъ міръ тѣми фантастическими явленіями, которыя обращаетъ въ свою пользу жрецъ, поэтъ и обскурантъ.- Оно держитъ невѣжественные классы въ пропасти тѣхъ заблужденій и ошибокъ, за которыя Платонъ выгна.аъ Гомеровъ изъ своей республики. — Поэтому, чтобъ дѣйствовать на массы словомъ, мы должны разсчитывать не столько на холодное убѣжденіе ихъ ума, сколько на возбужденіе чувственныхъ способностей. Нашъ отвлеченный языкъ понятенъ имъ только тогда, когда облекается въ образы; онъ увлекаетъ ихъ, когда говоритъ чувству или страсти. Въ этомъ отношеніи Маколэ далеко не народный ораторъ, и еслибъ онъ явился на мѣстѣ Брайта въ многочисленной аудиторіи, наполненной работниками, его рѣчь не имѣла бы и половины того успѣха, которымъ пользуется бирмингамскій пред- ставитель. Между тѣмъ Брайтъ не имѣетъ и третьей доли классиче- скаго образованія и умственной силы Маколэ. Но первый, обращаясь къ народу, говоритъ его языкомъ, будитъ его инстинкты, воспламеняетъ энтузіазмъ, въ одно и то же время заставляешь мыслить и наслаждаться, и народъ отъ души ему рукоплещетъ. Безстрастіе Маколэ, независимо отъ его природы, объясняется тѣмъ, что онъ — ораторъ старой англійской школы, воспитанный подъ вліяніемъ Чатама, Борка, Фокса и Шери- дана. Это были гордые парламентскіе бойцы, дѣятели великаго вѣка; они входили въ парламентъ, какъ гладіаторы въ амфитеатръ или ак- теры на сцену. Ихъ напудренные парики, батистовые манжеты, ловкіе жесты и умѣнье владѣть собой въ обществѣ, придавали имъ изящный внѣшній видъ; аудиторіи ихъ состояли изъ лучшихъ, избранныхъ умовъ своего времени; предметами ихъ совѣщаній были общечеловѣческіе во- просы, которые занимали вниманіе всего образованнаго міра; дебаты ихъ были самые драматическіе, оживленные личной полемикой и веседымъ юморомъ. Послѣ парламентской реформы все это измѣнилось. На одной скамейкѣ уестминстерскаго сената съ потомкомъ герцога Бедфорда усѣлся нотомокъ вульвичскаго мясника; въ одной залѣ собрались представители тѣхъ сословій, которыя еще такъ недавно чистосердечно презирали другъ друга; духъ дѣловой и разсчетливой буржуазіи внесенъ въ парламентъ; инте- ресы разсужденій приняли болѣе національный, носъ тѣмъ вмѣстѣ и болѣе узкій характеръ. Многіе изъ настоящихъ членовъ не имѣютъ понятія ни о философіи, ни о внѣшнихъ потребностяхъ человѣчества; они предпо- 408