b000000586

ИМГІБРІЯ ДЕКАБРЬСКОЙ НОЧИ. г. Мари для объясненія. ІІослѣ довольно горячаго спора, депутаты объ- явили, что они не оставятъ Парижа. Министръ отвѣчалъ имъ: „если рабочіе не хотятъ отправиться изъ Парижа въ провинцію, то мы заста- вимъ ихъ силой; силой — слышите ли вы? — Силой, — хорошо; по край- ней мѣрѣ, мы теперь знаемъ то, что хотѣли знать. — А что вы хотѣли знать? — Что правительство никогда не желало искренно организаціи труда". (Стр. 94). Изъ этого объясненія двѣсти тысячъ парижскихъ рабочихъ ясно увидѣли, что они обмануты временнымъ правительствомъ, что они загребли жаръ своими руками для удовольствія другихъ. Теперь стало ясно, что объ участи ихъ всего менѣе заботились люди, избранные ими въ представители народнаго правленія. Раздраженіе было всеобщее, и на слѣдующій день началось возстаніе. Временное правительство, чувствуя себя неспособнымъ удерживать дольше накопившееся народное негодованіе, лишившись всякаго довѣ- рія со стороны рабочихъ классовъ, по необходимости стало думать о военной диктатурѣ. Оно призвало на помощь себѣ противъ народа вой- ско, ту самую вооруженную силу, которая во время декабрьскаго пере- ворота оказала такую существенную услугу измѣнникамъ конституціи, и выбрало генерала Кавеньяка диктаторомъ. Диктатура, воздвигнутая на трунахъ, давала чувствовать, что между Франціей и ея правитель- ствомъ нѣтъ болѣе никакой нравственной солидарности, что страна раздѣлилась на два лагеря — побѣдителей и побѣжденныхъ. Столица была объявлена на военномъ положеніи, и все темное и грязное, что до сихъ норъ лежало на днѣ, низверженное революціей, опять всплыло на верхъ и сдѣлалось господствующимъ элементомъ террора. „Началась, говоритъ Луи-Бланъ, — безграничная паника, возобновился старый поря- докъ подозрѣній и яростныхъ доносовъ, какихъ прежде никогда не было и никогда не будетъ. Нужно ли было раззорить соперника, погубить недруга, удовлетворить личное мщеніе — достаточно сказать о своемъ врагѣ, что „онъ былъ на баррикад ахъ", и дѣло считалось конченнымъ". „Въ первые дни осаднаго положенія, толпы вооруженныхъ буржуа на- полняли городъ, и Парижъ нредставлялъ сплошную массу живыхъ бар- рикадъ. Когда торговый людъ съ пѣной у рта вытребовалъ себѣ сво- бодный проѣздъ по городу, начали тотчасъ преслѣдовать тѣхъ, которыхъ не могли схватить на дорогѣ. Напуганные всѣмъ, и опьянѣлые отъ злобы, повсюду бѣгали стражи, съ словами угрозы и мщенія. Неприкосновен- ность многихъ спокойныхъ жилищъ была наглымъ образомъ нарушена агентами какого-то новаго и никому неизвѣстнаго тирана. Они оста- навливали общественныя кареты, и обыскивали въ нихъ остатки успокоив- шагося возстанія; они запускали въ нихъ подозрительные взгляды и ощу- пывали ихъ штыками. Въ это смутное время журналистика, спекулиро- вавшая насчетъ напуганнаго воображенія публики, распускала нелѣпые слухи и возбуждала преслѣдованія и доносы. Горе тѣмъ, кто нроизно- 879