b000000560

Н. А. НЕКРАСОВЪ. 467 Но знаю; не была душа твоя безстрастна! Она была горда, упорна и прекрасна И всё, что вынести въ тебѣ достало силъ, Предсмертный шопотъ твой губителю простилъ? И ты, дѣлившая съ страдалицей безгласной И горе, и позоръ судьбы ея ужасной. Тебя ужъ также нѣтъ, сестра души моей! Изъ дома крѣцостныхъ любовницъ и псарей Гонимая стыдомъ, ты жребій свои вручила Тому, котораго не знала, не любила; Но матери своей печальную судьбу На свѣтѣ повторпвъ, лежала ты въ гробу Съ такой холодною и строгою улыбкой, Что дрогнулъ самъ палачъ, заилакавшій ошибкой. Вотъ сѣрый, старый домъ! Теперь онъ пустъиглухъ; Ни женщинъ, ни собакъ, ни гаеровъ, ни слугъ... А встарь? Но помню я; здѣсь что-тб всѣхъ давило, Здѣсь въ маломъ и въ болыпомъ тоскливо сердце ныло. Я къ нянѣ убѣгалъ. Ахъ, няня! сколько разъ Я слёзы лилъ о ней въ тяжелый сердцу часъ; При имени ея впадая въ умиленье, Давно-лп чувствовалъ я къ ней благоговѣнье? Ея безсмысленной и вредной доброты На память мнѣ пришли немногія черты — И грудь моя полна враждой и злостью новой. Нѣтъ, въ юности моей, мятежно! и суровой, Отраднаго душѣ воспоминанья нѣтъ; Но всё, чтб жизнь мою опутавъ съ первыхъ лѣтъ, Проклятьемъ на меня легко неотразимымъ — Всему начало здѣсь, въ краю моёмъ родпмомъ! И, съ отвращеніемъ кругомъ кидая взоръ, Съ отрадой вижу я, что срубленъ тёмный боръ — Въ томящій лѣтній зной защита и прохлада, И нива выжжена, и праздно дремлетъ стадо, Понуривъ голову надъ высохшимъ ручьёмъ, И на боЕъ валится пустой и мрачный домъ, Гдѣ вторилъ звону чашъ и гласу ликованій Глухой и вѣчный гулъ подавленныхъ страданій, И только тотъ одинъ, кто всѣхъ собой давилъ, Свободно и дышалъ, и дѣйствовалъ, и жилъ. VI. НЕОЖАТАЯ ПОЛОСА. Поздняя осень: грачи улетѣли, Лѣсъ обнажился, поля опустѣли. Только не сжата полоска одна - Грустную думу наводить она. Кажется, шепчутъ колосья другъ другу: „Скучно иамъ слушать осеннюю вьюгу, Скучно склоняться до самой земли, Тучныя зёрна купая въ пыли! Насъ, что ни ночь, разоряютъ станицы Всякой пролётной прожорливой птицы, Заяцъ насъ топчетъ и буря насъ бьётъ. Гдѣ же нашъ пахарь? чего ещё ждётъ? Или мы хуже другихъ уродились? Пли не дружно цвѣли-колосились? Нѣтъ, мы не хуже другихъ — и давно Въ насъ налилось и созрѣло зерно. Не для того-же пахалъ онъ и сѣяль, Чтобы насъ вѣтеръ осенній развѣялъ?" Вѣтеръ несётъ имъ печальный отвѣтъ: »Вашему иахарю моченьки нѣтъ! Зналъ, для чего и пахалъ онъ, и сѣялъ. Да не по снламъ работу затѣялъ. Плохо бѣднягѣ — не ѣстъ и не пьётъ. Червь ему сердце больное сосётъ; Руки, что вывели борозды эти. Высохли въ щепку, повисли, какъ плети; Очи потускли и голосъ пропалъ. Что заунывную пѣсшо пѣвалъ, Какъ, на соху налегая рукою. Пахарь задумчиво шелъ полосою." VII. ВЛАСЪ. Въ армякѣ съ открытымъ воротомъ, Съ обнаженной головой. Медленно проходитъ городомъ Дядя Власъ, старикъ сѣдой. На труди икона мѣдная; Просптъ онъ на Вожій храмъ. Весь въ веригахъ, обувь бѣдная, На щекѣ глубокій шрамъ; Да съ желѣвпымъ наконешникомъ Палка длинная въ рукѣ. Говорятъ, великимъ грѣшникомъ Былъ онъ прежде. Въ мужикѣ Бога не было: побоями Въ гробъ жену свою вогналъ; Промышляющихъ разбоями Конокрадовъ укрывалъ. У всего сосѣдства бѣднаго Скупить хлѣбъ, а въ черный годъ 30*