b000000560

412 Я. П. ПОЛОНСКІЙ. Скакуновъ забыло, что въ поляхъ, въ то время, Музыки и вкуса былъ онъ представитель. Всё, что нынче лѣтомъ деревенскш житель Слышитъ за окошкомъ, лёжа на кровати, Или на балконъ свой выходя въ халатѣ — Этотъ свистъ трескучш, этотъ звонъ безбрежный. Разлитой повсюду — и сухой, и нѣжный — Если только въ этоыъ сумрачномъ концертѣ Есть живая нѣга и восторгъ — повѣрьте — Это всё былыя, вѣчныя созданья Моего героя или — подражанья. Бѣдненькій кузне чикъ, позабыть твой генін! Но ты вѣкъ свой прожилъ не безъ приключеній. Помню, ты не даромъ слылъ пдеалистомъ: Сядешь ты, бывало, въ свѣтѣ серебристоыъ Мѣсяца, нодъ пологъ ночи, на соломкѣ, Вѣтромъ сокрушенной. Даромъ, что не ломки Гнбкіе колосья, всё же въ нивѣ шаткой Много ихъ подломить этотъ вѣтеръ гадкій. Сядешь ты, бывало, и во славу ночи На своей скрииицѣ пилишь, что есть мочи; И тебя дразнили пискуны пустые, Комары-злодѣи, трубачи степные, И въ тебя влюблялись божія коровки, И мутила зависть многія головки Съ тѣмъ же, музыка л ьнымъ то-есть, направлен ьемъ, Съ тою же охотой, да не съ тѣмъ умѣньемъ. И грозилась мошка, съ помощью науки, Умертвить тобою созданные звуки, И тяжеловѣсный жукъ неоднократно Увѣрялъ, что уши смачивать пріятно На твопхъ концертахъ, а не то де уши, Какъ трава, завянутъ отъ ужасной суши. Въ частной жизни также къ добренькпмъкоровкамъ, Къ мушкамъ и козявкамъ часто въ пренеловкомъ Былъ ты положены! - , слушалъ ихъ признанья, Робко избѣгая тайнаго свиданья. Но ничто, однако-жъ, не поколебало Твоего покоя; нішакое жало Твоему таланту не казалось вреднымъ: Въ музыкальномъ мірѣ былъ ты всепобѣднымъ. Липки — это было нѣчто въ родѣ парка; Въ серединѣ — прудикъ, а при въѣздѣ - - арка Изъ вѣтвен — такая, что была, безсиорио, Чудомъ совершенства; такъ была просторна, Что — вообразите — насѣкомыхъ двѣсти Въ рядъ могло бы въѣхать Вы меня новѣсьте. Если вру! Строитель — я и не скрываю — Былъ — сама природа: только я не знаю, Кто ей за работу заплатилъ; а впрочемъ, Здѣсь мы о природѣ вовсе не хлоиочемъ. Такъ, чтобъ журналисты насъ не заклевали, [Ірнзнаюсь, что въ домѣ бабочекъ едвали Описать возможно лѣстницу подъ желтымъ Кіоврикомъ изъ моху, кое-гдѣ протёртымъ; Пасмурный сѣни, гдѣ съ утра лакеи Безъ сапогъ быть могутъ, но не безъ ливреи; Залу, гдѣ гнилушки, точно сталактиты, Облѣпивъ карнизы, зеленью повиты. Мой одинъ знакомый, архитекторъ русскій, Видѣлъ въ этой залѣ черепокъ этрусскій, И — я живо помню — хвасталъ, не краснѣя, Какъ ему въ той залѣ вдругъ пришла идея Украшать со вкусомъ барскіе покои. Покрывая бѣлой плѣсенью обои. Впрочемъ, домъ Сильфиды, если только строго Придираться къ стилю, смахпвалъ немного На дуило. Кузнечикъ такъ былъ очарованъ, Или такъ былъ сердцемъ наэлектризованъ. Что дрожалъ и таялъ — молча ждалъ Сильфиды, Подходилъ къ окошку и глядѣлъ на виды. А Сильфида съ кѣмъ-то по саду порхала, Съ милыми гостями весело болтала. Гости эти были черви разныхъ кличекъ И въ травѣ лежали въ видѣ заковычекъ. Чернокожіи клоиикъ, вѣрно сынъ швейцарской. Или внучекъ няни, крестничекъ боярскій, Доложилъ Сильфидѣ, что какой-то длинный Господинъ изволитъ ждать её въ гостиной. Приглашенъ герой мой. Ему отвѣчали На поклонъ улыбкой и пробормотали; „Очень, очень рады!" Дамы оглядѣли Всю его фигуру — и едва сумѣли Удержать свой хохотъ: только покосились , На мужчинъ. Но черви не пошевелились, Ибо умъ ихъ кто-то такъ ужасно сузилъ. Что для нихъ довольно бантикъ или узелъ Галстуха замѣтить, чтобъ на остальное Не глядѣть и въ гордомъ пребывать покоѣ. Поприще артиста къ разнымъ столкновеньямъ Пріучаетъ душу; но къ обыкновеньямъ Милыхъ насѣкомыхъ высшаго разряда Не привыкъ герой мой. Вдалекѣ отъ сада, Бѣденъ, худъ и блѣденъ, съ головы до пятокъ На себѣ носилъ онъ ноля отпечатокъ, Поля, гдѣ лишь тучи подаютъ свой голосъ, Колосится жатва и серпа ждётъ колосъ. Знаю, о кузнечикъ, какъ ты былъ отмѣнно Бабочкою принять. Ты себя надменно Вёлъ, какъ-будто цѣлый вѣкъ торчалъ ты въ свѣтѣ, Съ юныхъ лѣтъ гуляя въ собственной каретѣ. Но, скажи, въ тотъ вечеръ, что съ тобою сталось,