b000000560

210 М. Н. ЗАГОСЕИНЪ. „Ужъ, вѣрно, будешь тывторымъ у насъМольеромъ: „Всѣ сіанутъ и должны тебѣ рукоплескать". Согласенъ и на то. Не скажемъ мы нп слова, Какъ много ты ночей провёлъ совсѣмъ безъ сна. Положимъ, что твоя комедія готова; Отдать её въ театръ — забота лишь одна Осталася тебѣ; и вотъ, изъ доброй воли Мытарства всѣ пройдя, успѣешь наконецъ: Шеса принята; расписаны всѣ роли; Друзья заранѣе плетутъ тебѣ вѣнецъ; Враги до временп свою скрываютъ злобу, И ты, довольный всѣмъ, являешься на пробу; Спѣшпшь её начать. О, бѣдный мой Людмилъ! Крѣшісь, мой другъ, терпи: часъ бѣдствій на- сту пи лъ! Какихъ ты перенесть не долженъ пспытаніі!, Препятствій и досадъ, несносныхъ истязаній! Ты, вѣрно, скажешь мнѣ: „всё это не бѣда! Награду пріобрѣсть не можно безъ труда!" Она передъ тобой— твоя, въ томъ нѣтъ сомнѣнья! И вотъ насталъ ужъ день желанный представленья: На спенѣ ты давно; въ ужасныхъ суетахъ, Съ смущеньемъ на челѣ, съ улыбкой на устахъ, Къ актёрамъ всѣмъ въ глаза съ поклономъ забѣ- гаешь, Здѣсь руку жмёшь слугѣ, тамъ дядю обнимаешь, И даже самъ суфлёръ, попавъ къ тебѣ въ друзья, Бросаетъ вкругъ себя взглядъ важный и спѣсивый. Но вотъ шумитъ партеръ, сей грозный судія, Въ сужденіяхъ своихъ нерѣдко торопливый. Пробило шесть часовъ— знакъ поданъ роковой; Хлопочетъ режиссёръ, актёровъ всѣхъ сзывая, Оркестръ гремитъ— и ты съ поникшей головой, Смятеніе своё и страхъ едва скрывая, Спѣшишь среди кулисъ прижаться въ уголокъ. Хоть скромность лишняя не авторскій порокъ, Повѣрь, Людмилъ, въ сіи минуты ожиданья Исчезнутъ всѣ твоп надменныя мечтанья, Надежда пронадётъ; твой трудъ, въ которомъ ты Доселѣ находилъ однѣ лишь красоты. Представится тебѣ столь мелкимъ и ничтожнымь. Что, всякій ужъ успѣхъ считая невозможнымъ. Предвидишь торжество завистниковъ твоихъ. Погрѣшности забыть стараешься напрасно: Ошибка каждая и каждый слабый стихъ — Всё, всё иридётъ на умъ; теперь ты видишь ясно; Завязка сбивчива, интрига не вѣрна — Такъ точно! Боже мой! комедія дурна! Всѣ зрители должны дремать, заснуть отъ скуки. Уже ты чувствуешь начало адской муки; Ты слышишь злобный смѣхъ, шиканье, и свистъ; Ты видишь предъ собой— о страшное явленье!— Какъ съ сердцемъ ледянымъ холодный журналиста. Подробно описавъ постыдное паденье И подписью скрѣпивъ твой смертный приговоръ, Въ лнсткахъ своихъ тебя выводитъ на позоръ. Тогда, Людмилъ, съ какимъ душевнымъ сокруше- ньемъ Ты, вспомнивъ мой совѣтъ, винишь, клянёшь себя, Но вдругъ затпхнетъ всё— и вмѣстѣ съ нредста- вленьемъ Мученья новыя начнутся для тебя. Ты съ трепетомъ глядишь на каждаго актёра: Не даромъ за себя боишься и за нихъ. Тотъ вытти опоздалъ, тотъ скушалъ дѣлый стихъ, А здѣсь другой отстать не смѣя отъ суфлёра, Безъ точки съ запятой не скажетъ ничего. Терпи, Людмилъ, терли— а болѣе всего Показывать не смѣй ни гнѣва, ни досады. Но вотъ ужъ наступилъ желанный часъ награды: Могущество своё доказывать любя, Партеръ шумитъ, кричитъ и требуетъ тебя. Всѣ эти вызовы между собой похожи: Съ приличной скромностью, согнувшись весь въ кольцо, Пріятелямъ своимъ покажешь ты изъ ложи Давно уже для нихъ знакомое лицо. Доволепъ, счастливъ ты — не спорю я съ тобою; Но знаешь ли, какой ужасною цѣною За этотъ счастья мигъ ты долженъ заплатить? Жрецъ истины святой, всегдашній бичъ порока, Поэтъ комическій льстецомъ не можетъ быть; И если пе успѣлъ хорошаго урока Онъ дать насмѣшникамъ, надменнымъ богачамъ. Иль, кистью вѣрною изображая намъ Безстыднаго ханжи смиренную личину, Не смѣлъ сорвать съ него обманчивый нарядъ. Не смѣлъ сказать въ глаза большому господину. Что гордость есть порокъ, что славныхъ предковъ рядъ, Безъ собственныхъ заслугъ, достойныхъ уваженья. Не слава для него, а стыдъ и поношенье; Коль хитрость и обманъ, злословье и вражда Судью не строгаго найдутъ въ тебѣ— тогда Напрасно ты себя поэтомъ называешь. Но если ты свой долгъ священный исполняешь И смѣло обличить порокъ вездѣ готовъ.