b000000560

М. Н. ЗАГОСКИНЪ. 209 томъ. Будучи вспыльчивъ отъ природы, Загоскинъ совсѣмъ не имѣлъ того раздражитеіьнаго автор- скаго самолюбія, которымъ обыкновенно стра- даютъ писатели. Не только его друзья и ііріяте.ш, но всякій могъ сдѣлать лично ему, какія угодно, жесткія замѣчанія, и онъ нришшалъ ихъ всегда добродушно и спокойно, и готовь былъ сознаться въ оишбяѣ, если чувствовалъ справедливость за- мѣчаній. Онъ не выиосилъ только одного, если, нападая на Загоскина, задѣвали Россію или рус- скаго человѣка: тогда немедленно слѣдовала го- рячая вспышка. Имѣя умъ простой, здравый и практическій, Загоскинъ не любилъ ни въ чемъ отвлечённости, и былъ всегда врагомъ всякой меч- тательности и тёмныхъ метафизическихъ, труд- ныхъ для пониманія, мыслей и выраженій". БАЛЛАДА. (Изъ оперы „Аскольдова Могила".) Близко города Славянска, На верху крутой горы, Знаменитый жилъ бояринъ, По прозванью Карачунъ. Въ его теремѣ высокомъ, Словно пташка взаперти. Изнывала въ злой неволѣ Красна дѣвица душа. Поздно вечеромъ однажды У косящата окна. Сиротинушка Любаша Пригорюнившись сидитъ. Она плачетъ — слёзы льются, Какъ потокъ, шумятъ онѣ; А всё сердцу не отрада, И не легче всё ему. Она смотритъ въ ту сторонку, Гдѣ живётъ ея Бсемилъ. Тамъ, далече — за Ильменемъ Онъ остался безъ нея! Ботъ ужъ лѣто всё проходить, А объ нёмъ и вѣсти нѣтъ: Знать, забылъ свою невѣсту. Знать, женился на другой! Скоро полночь — она плачетъ, И на умъ нейдётъ ей сонъ; Ботъ, вдругъ слшпитъ, кто-то скачетъ; Ботъ ужъ близко... Это онъ! Ботъ нодъѣхалъ тихимъ шагомъ... Бъ домѣ смирно: нѣтъ огня; Только волки за оврагомъ Боютъ, глядя на коня. Вдругъ, откуда ни взялися Двое витязей другихъ: Разомъ лѣстниду къ окошку Приставляютъ молодцы. Что жъ бояринъ? — Почиваетъ, Его слуги также спятъ; Одинъ стражъ стоитъ на вышкѣ И мурлычетъ про себя. Вотъ залаяли собаки — И проснулся Карачунъ, Вотъ хватился онъ Любаши — Нѣтъ ея. Ахти, бѣда! Всѣ на коней — и въ погоню. Да ужъ поздно — нѣтъ слѣда. Спустя лѣто, по малину Въ лѣоъ не ходятъ никогда. II. КЪ ЛЮДМИЛУ. Съ какішъ торжествеинымъ п радостнымъ лицомъ, Съ какпмъ восторгомъ мнѣ, Людмилъ, ты обь- являешь, Что, рѣзвои Таліи рѣшивпшсь быть жрецомъ, Досуги ты свои театру посвящаешь. Повѣрь, въ томъ жалости, мой другъ, нимало нѣтъ, Кто вздумалъ дать тебѣ столь пагубный совѣтъ. Скажи, какой злой духъ, конечно, въ наказанье За тяжвіе грѣхп, внушплъ тебѣ желанье На этомъ поприщѣ твоихъ пзвѣдать силъ? Иль участь горькую не знаешь ты, Людмилъ, Бъ удѣлъ суждённую комическимъ поэтамъ? Веселья всѣ забывъ, разставшпсь съ цѣлымъ свѣ- томъ, Трудамъ всю жизнь свою ты долженъ посвятить; Съ терпѣньемъ слушать вздоръ, безъ ропота сносить Насмѣшки остряковъ, нападки журналистовъ, Сужденія купцовъ, лакеевъ, копіистовъ — И, словомъ, всей Москвѣ отдавъ себя на судъ, За милость почитать, когда изъ снпсхожденья, Порядкомъ осмѣявъ твоё произведенье, Съ нимъ вмѣстѣ и тебя забвенью предадутъ. Всё это бъ доказать я могъ легко примѣромъ. „Но участи другихъ тебѣ не можно ждать; 14