b000000560

200 КНЯЗЬ А. А. ШАХОВСКѲИ. Въ дни младости моей, Данило Куперъ самъ Склонялъ свой нѣжный слухъ всегда къ моимъ рѣчамъ (Сей мужъ, котораго дотолѣ не забудутъ, Доколѣ въ мірѣ семъ плясать кадрили будутъ) И дружбой связанъ былъ, и кумовствомъ со мной. Я, здѣсь въ девятый разъ избранный старшиной, Безъ страха вамъ могу подать совѣтъ нельстивый. Спондей, смири свой духъ и пылкііі, и строптивый! Хотя эсеетикой твои разумъ озарёнъ, Хотя въ „Меркуріи" романсъ твой помѣщёнъ. Хоть эпиграммою ты сдѣлался извѣстенъ. Но не забудь того, сколь Гашпаръ добръ и честенъ. Что старше онъ тебя. Пусть рѣчь его длинна; Но, кажется, къ добру клонилася она, А ты его прервалъ. Всегда то помнить должно, Что, не дослушавъ рѣчь, попять её не можно. А ты вптійства даръ, о Гашпаръ, воздержи. Не трать безъ нужды словъ и вреыемъ дорожи! Увы, не знаешь ты, сколь всякій часъ бездѣненъ Тому, кто дряхлостью болѣзнепной увѣренъ. Что мало сихъ часовъ ему осталось жить! Должны ли время мы враждою коротить? Повѣрьте, мнръ худой хорошей лучше брани!" Цингильусъ кончилъ рѣчь. Се простираетъ дланп Спондеи къ противнику- и миръ возстановлёнъ. Не столько былъ въ тотъ день восторгомъ упоёнъ Смиритель древнія Византскія гордыни. Когда, враговъ поиравъ, низринувъ ихъ твердыни, Въ Царьградъ съ хоругвію россійскою вступиіъ, Въ вратахъ повѣсилъ щитъ, миръ данью утвердилъ. Сколь добрый органистъ, то видя, восхищался, Какъ Гашпаръ дружески съ Сиондеемъ обнимался. Но скоро прерванъ былъ сей радостный восторгъ: Злой духъ между старшинъ согласье вновь расторгъ. Ужъ Гашпаръ, убѣждёнъ Цингильуса рѣчами, Нрёдставилъ, сколько могъ, яснѣйшими словами, Что сдѣла.іъ онъ на то съ иомѣткой ярлыки, Чтобь ими различать плащи иль сюртуки; И, словомъ, всё сказавъ, что слышалъ отъ Раздора, Симъ Гашпаръ заключилъ: „Итакъ, ни брань, ни ссора Въ передней болѣе не возмутятъ нашъ слухъ — И новымъ средствомъ симъ, намѣсто многпхъ слугъ Одинъ придверникъГандъ съ истоиникомъ Ѳад деемъ Услужатъ всѣмъ гостямъ; а мы чревъ то усиѣемъ. Расходы уменьша, хозяйство сохранить; И, наконецъ, никто не будетъ насъ винить. Чтобы отъ нашего въ прихожей безпорядка, Родилися насморкъ, простуда, лихорадка". Болѣзней имена услышавъ, Каратай Содрогся и вскричалъ: „Иди, переплетай Зѣвототворпыя, слезогонящіг драмы. Волшебны оперы, балетныя программы, Поэмы шуточны и весь печатный бредъ; Но медицинскіі! ты не трогай факультетъ. Тогда лишь общества бываетъ здраво тѣло. Когда всякъ членъ его, своё свершая дѣло. Не трогаетъ другпхъ. Тебѣ что нужды въ томъ. Хотя бы йзъ гостей, пріѣхавшихъ въ сей домъ, Иной нечаянно въ прихожей простудился? Не у тебя бы онъ, а у меня лѣчился— И долго бъ не страдалъ; но эти ярлыки, Произведете искусныя руки. Расходы общества и твой приходъ умножатъ: Вотъ отчего тебя болѣзни такъ тревожатъ. Родъ человѣческій душою всей любя, Какъ добрый филантропъ, ты любишь и себя!" Сказалъ — и на своихъ клевретовъ оглянулся. Фрейтодъ кивнулъ главой, аптекарь улыбнулся; Но Гашпаръ гордо рёйъ: „корысть меня чужда, А слава — моего возмездіе труда. Отецъ стиховъ моей переилетёнь рукою — И для того хожу съ возвышенной главою. Сафьянны ярлыки я обществу дарю. Не лѣкарь я — за то судьбу благодарю: Питаясь ремесломъ хотя не такъ доходнымъ, Не названъ я нигдѣ убійцею народнымъ". Тутъ, будто въпеплѣ огнь, скрывая въ сердцѣ гнѣвъ, Воспряну лъ Каратай, какъ разъярённый левъ — Собранію вѣщалъ: „Ужель терпѣть намъ должно, Чтобъ съ первой изъ наукъ онъ ремесло ничтожно Безъ казни сыѣлъ равнять? И есть-ли хоть одинъ Изъ благомыслящихъ сидящихъ здѣсь старшинъ, Кого-бъ сей дерзкою онъ рѣчью не обидѣлъ. Кто бъ безъ стыда его своимъ сочленоыъ видѣлъ И признавалъ ещё собранія главой?" Вскоча со стульевъ, Курцъ и мастерт. гробовой Мгновенно къ лѣкарю свои простёрли руки, Въ защиту милой имъ врачебныя науки. Усердье жаркое сиодвижниковъ узря, Успѣхомъ ободрёнъ и яростью горя, Воскрикнулъ Каратай: „А ты, о дерзновенный, Презрѣнна ремесла ремесленникъ презрѣнный, Толмачъ безсмысленный безсмыоленныхъ газетъ, Едва умѣющій на склянку этикетъ Въ аптекѣ наклеить — кого хулить дерзаешь? Кого убійцею народнымъ называешь?" — „Тебя! Ты," Гашпаръ рёкъ: „одинъ убійца сей Моихъ племянниковъ, сестры моей, дѣтей! Тобою Петииа съ женою разлучился, Цингильусъ трёхъ внучатъ н трехъ сыновъ лишился.