b000000560

144 К. Н. БАТЮШКОВЪ. Любимый оірокъ аонидъ, Надежда крови благородной! Съ какою жаждой онъ внп.мадъ Отцовъ дѣянья знамениты — И на горящія ланиты Еакія слёзы ироливалъ! И я такъ плакалъ въ восхищенмі, Когда скрижаль твою таталъ, И геній твой благоеловлялъ Въ глубокомъ, сладкомъ умиленьи. Пускай талантъ не мой удѣлъ, Но я для музъ дышалъ не даромъ, Любилъ прекрасное, и съ жаромъ Твой геній чувствовать умѣлъ. У. ТѢНЬ ДРУГА. Я берегъ покидалъ туманный Альбіона; Казалось, онъ въ волнахъ свиндовыхъ утопалъ. За кораблёмъ вилася гальціона, *) И тихій гласъ ея пловдовъ увеселялъ. Ветерній вѣтръ, валовъ плесканье, Однообразный шумъ и треиетъ иарусовъ, И кормчаго на налубѣ взыванье Ко стражѣ, дремлющей лодъ говоромъ валовъ — Всё сладкую задумчивость питало. Какъ очарованный, у мачты я стоялъ И сквозь туманъ и ночи покрывало Свѣтила сѣвера любезнаго искалъ. Вся мысль моя была въ восиоминаньѣ Подъ небомъ сладостнымъ отеческой земли, Но вѣтровъ шумъ и моря колыханье На вѣжды томное забвенье навели. Мечты смѣнялися мечтами, И вдругъ — то былъ ли сонъ? — предсталъ товарищъ мнѣ, Погпбшій въ роковомъ огнѣ Завидной смертію, надъ Нлейскимн струями. Но видъ не страшенъ былъ: чело Глубокихъ ранъ не сохраняло, Какъ утро майское веселіемъ цвѣло И всё небесное душѣ напоминало. „Ты ль это, милый другъ, товарищъ лучшихъ дней! Ты ль это", я вскричалъ; „о вопнъ вѣчно милой! Не я ли надъ твоей безвременной могилой, *) Богиня пѣнистой струи, оставленной кораблёмъ по- зади кормы. При страшномъ заревѣ беллошшыхъ огней. Не я ли съ вѣрными друзьями Мечомъ на деревѣ твой подвигъ иачерталъ И тѣнь въ небесную отчизну ировождалъ Съ мольбой, рыданьемъ и слезами? Тѣнь незабвеннаго! отвѣтствуй, милый братъ! Или протекшее всё было сонъ, мечтанье? Всё, всё— и блѣдный трунъ, могила и обрядъ. Свершенный дружбою въ твоё воспоминанье? О, молви слово мнѣ! пускай знакомый звукъ Ещё мой жадный слухъ ласкаетъ; Пускай рука моя, о незабвенный другъ. Твою съ любовію сжимаетъ!" И я летѣлъ къ нему— но горній духъ нсчезъ Въ бездонной синевѣ безоблачныхъ небесъ, Какъ дымъ, какъ метеоръ, какъ призракъ полуночи, Исчезъ — и сонъ нокинулъ очи. Всё спало вкругъ меня подъ кровомъ тишины, Стпхіи грозныя казалися безмолвны; При свѣтѣ облакомъ подёрнутой луны Чуть вѣялъ вѣтерокъ, едва сверкали волны; Но сладостный покой бѣжалъ моихъ очей, И всё душа за призракомъ летѣла, Всё гостя горняго остановить хотѣла: Тебя, о милый братъ! о лучшій изъ друзей! VI. УМИРАЮЩІЙ ТАССЪ. Какое торжество готовитъ древній Римъ? Куда текутъ народа шумны волны? Къ чему сихъ ароматъ и мирры сладкій дымъ, Душистыхъ травъ кругомъ кошницы полны? До Капитолія отъ Тибровыхъ валовъ, Надъ стогнами всемірныя столицы, Къ чему раскинуты средь лавровъ и цвѣтовъ Безцѣнные ковры и багряницы? Къчему сей шумъ? къ чему тимиановъ звукъигромъ? Веселья онъ, или побѣды вѣстникъ? Почто съ хоругвіей течётъ въ молитвы домъ Подъ митрою аиостоловъ намѣстникъ? Кому въ рукѣ его сей зыблется вѣнецъ, Безцѣнный даръ признательнаго Рима? Кому тріумфъ? Тебѣ, божественный пѣвецъ! Тебѣ сей даръ— пѣвецъ „Ерусалима". И шумъ веселія достигъ до кельи той, Гдѣ борется съ кончиною Торквато; Гдѣ надъ божественной страдальца головой Духъ смерти носится крылатой. Ни слёзы дружества, ни иноковъ мольбы.