b000000444

4 8 А. Г. ГОРНФЕЛЬД. вергшсися искушеншо, чистоты. Это— н замысле обоих поэтов — вершины ооложительного существа человече- ского, и оба они, точно по таинственному предопреде- лению, замыкают путь своего творчества созданием образа такого божественного юиоши, как будто последним уси- лием духа воплотив порывания всей своей жизни и у гробовой доски гюставив стража божественного, бес- смертного хранителя их бессмертия. Это — Алеша Еара- мазов и Парсифаль. Невинные, ясные, «ранние чело- веколюбцы», они проходят чрез лгизненнуіо грязь, ею незапятнанные, точно не в этом мире ролгденные, но этому миру ниспосланные для подвига сострадания и чистоты. Пусть манит ііарсифаля Еундри чарами своей подлинно дьявольской врасоты, пусть загорится в Гру- шеньке злое желание «проглотить» Алеіну, и она при- лыіет к нему, — он «в крепчайшей бропе против вся- кого соблазна и искушения», он устоит перед наволі- дением и сидой своего невинного существа воскресит в ней былого чистого человека. А вот Мышкин и На- стасья Филипповна: «В самом лице этой женщины всегда было для него что-то мучителыше: князь, раз- говаривая с Рогожиным, перевел это ощущение ощу- щеяием бесконечной жалости, и это была правда: лице это еще с портрета вырвало из его сердца целое стра- дание жалости; это впечатление сострадания и даже страдания за это существо не оставляло никогда его сердца». Без этого безмерного страдания ведь, пожалуй, не справишься с собой перед такой, как Гругаенька; так сиравился Парсифаль, а Тангейзер погиб в гроте дья-