b000000444

ДВА СОРОІШШТИЯ. 255 обратились в необычайно широкую скорбную манифеста- цшо, объединившую в едином чувстве людей самых раз- личных мировоззрений, можно было сказать, что мир русского общества с Достоевским заключен, и закліочен навеки... И — как оно часто бывает — глубоко личный, отъединенный голос великого человека саиостоятельно выразил общее чувство. «Я никогда не видал его, — писал Лев Толстой Страхову в ответ на известие о смерти Достоевского, — и никогда не имел прямых отно- шений с ним; й вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, дорогой, нуншый мне человек. И никогда мне в голову не приходило мераться с ним, никогда. Все, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше... Я его так п считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не нришлось, но что это так. И вдруг читаю — умер. Опора какая-то отскочила от меня». Конечно, этой опоры не нашел бы Толстой в Достоев- ском. Слишком он был сам по себе, слишком далек путь его мысли от исканий Достоевского. Ему и не нужна была опора, иначе он и не потерял бы ее в живом Достоевском, но нашел бы ее в Достоевском бессмерт- ном, в книгах Достоевского, как в конце концов нашли ее здесь разнообразные русские люди. Начало было положено. Но это было только начало. Через три дня после смерти Достоевского в годовом со- брании Литературного Фонда его председатель, известный историк литературы и литературный критик В. П. Гаев- ский, говорил: «Ф. М. Достоевсщй с первых щагов сво-