b000000444

254 А. Г. ГОРНФЕЛЬД. внимание, неспособная не то что проникнуть сквозь ііаружную толщу их вглубь. но просто не замечая этой глуби. Между тем — хорошо это или плохо — если не нового догмата, то новой формулы своего исторического места, если не пересмотра, то углубления своей куль- турной программы, нового оправдания своего бытия искала русская интеллигенция. Она искала учителя— и no старому своему обыкновению искала его в литера- туре. В этой атмосфере раздалась речь Достоевского о Пуш- кине. Ее называли исторйческой, и в самом деле, если е этим эпизодом не может быть связана мысль о целом сдвиге общественного настроения, то он во всяком слу- чае есть символ поворота русского общества, поворота к Достоевсііому. Потрясающее впечатление, произведенное этой речыо, казалось пеожиданным и даже основанным на недоразумении. Недоразумение, если угодно, было: радикальная молодежь конца семидесятых годов в этом панегирике русскому скитальцу, в этом восхвалении рус- ского максимализма услышала оправдание себе, своим стремлениям, своим мечтаниям; в этом манифесте кон- серватора, националиста, церковниЕа она усмотрела одо- брение своему отрицанию, своему космополитизму, своей революционности. Здесь, пожалуй, было недоразумение, и его поспешили вскрыть таЕие борцы прогрессивного ла- геря, каЕ Александр Градовский и Глеб Успенский, как Кавелин и Михайловский. Но не было недоразумением то, что в таком оправдании чувствовалась потребность, и что именно от Достоевского оно должно было быть получено. И когда через полгода похороны Достоевского