b000000444

ДВА СОРОКАЛЕТИЯ. 251 те его образы, которые казались то бесхитростно-прав- дивьш изображением действительности, то каким-то не- понятным ее извращением. У Достоевского, конечно, больше, чем у какого бы то ни было писателя, героев с кашей точеи зрения неуравновешенных, душевно-боль- ных, ненормальных. Но какую ничтожную роль в опре- к делении их смысла. в оценке их существа, их харак- те.ра, их идеологии играет то, что они представляются і психиатру созревшими для его лечебницы. Как ясно теперь, что не о больных и не для больных пишет Достоевский, а для всех и обо всех, о нас, о тех, кто считается нормалышм. Конечно, нет в поэтическом образе ничего случайного, и в этом смысле совсем не случайно, что чистый, божественно-нежный, умница князь Мышкші есть идиот, что Ставрогин — извращенный раз- вратник, что Лиза Іохлакова — истеричка. Но в миого- объемлющем мире творчества Достоевского, в его мудром ясновидении, в громадном охвате его нравственного мировоззреішя как далека от решающего значения, от определяющего момента та или иная степень неуравно- вешенности некоторых его героев. «Психология бессозна- тельноіо», конечно, была его излюбленной областыо, по как плоско это нераскрытое определение, как оно мелко для того, кто знает, какое значение имеет у Достоев- ского психология сознательного, логическое рассуждение, рационалыіая мысль его героев. Какую бы старую харак- теристику Достоевского мы ни взяли, она неизменно представляется нам в лучшем случае бесконечно бедной содержанием: сплошное недоразумение, то-есть разумение, неполное до извращения, сплошное «то да не то».