b000000444

20 А. Г. ГОРНФЕЛЬД. жением преклонился он с таким трогательным увлеченпем в Дон-Кихоте. В себе он чувствовал слишком много без- вольного безверия. эгоистичной рефлексии, — всего, что усмотрел в Гамлете, — и себя он бичевал с болезненпым норывом. когда пристрастно обличал недостатки толстого и жестокого, надменного и сытого датского принца. Он не скрывал этого. «Довольно говорить о темиых сторо- нах гамлетовского типа, о тех сторонах, которые именнд потому нас более раздраоісают, что они нам блтюе и поняіпте» , — замечает он. Ему неловко, он чувствует потребность быть снраведливым; он уішывает на другую сторону, на то, что в Гамлете «законно и потому вечно», на то, что Гамлет, сомпеваясь в добре, не сомпевается во зле, что «его скептицизм не есть индифферентизм». Бще шаг. — и обличительное сооружение Тургенева могло оы рухнуть. Он мог остаповиться и спросить себя: если Гамлет «вступает со злом в ожесточенный бой», то во имя чего он это делает? И если верно, что зло и ложь «исконные враги» Гамлета. то к чему сводится уверение, что Гамлет «и не нанал бы на великанов, если бы и верил в них»? Но этих вопросов не ноставил Тургенев, не развил того, чем обмолвился: вновь он вспомнил, что «в отри- цапии есть истребляющая сила», вспомнил о своей ране, о своем гамлетстве, — и вновь накинулся на «темные сто- роны»; Гамлет «притеснителен и нетерпим», «ayant des airs de parvenu», «он тревожен, даже груб, позирует и глумится», он «при случае коварен и даже жестод». он «от маленпМ неудачи падает духом и жалуется». Тур- генев хотел взять два широчайшйх типа, чуть не две