b000000444

ГЛУПЫЙ ЧОРТ. Ші лрозы в его однотонных поучеяиях, так далеки его однозначныв аллегории от духовной полифонии худо- жественного образа. Е тому же художественное произве- дение как-никак предполагает и художественные досто- инства; может быть, они и есть в «Анатэме», но пусть о них говорит тот, кого не раздражает безвкусица пьесы Андреева. Безмерная тоска, нагоняемая ее чтением, объясняется не столько пустотой ее напвной и однако притязательной философии, сколько невыносимым отсут- ствием стиля. Характерно самое название героя пьесы; почему дъявол называется Анатэма и Нуллюс? Кто его так называет? Не Андреев, полагаем, который говорит нашим fl3biK0M J и не Давид Лейзер, старый одесский еврей. Для Данта диавол носит имя Люцифера, для Миль- тона он— Сатана, для эпохи Фауста он—Мефистофель, и эти ямена сливаются с бытовой обстановкой, с атмосфе- рой произведения, как бы она ни была фантастична. Но фантастика ведь не есть произвол; в фантастике есть свой закон, и только эта закономерность, это единство стиля приводит безудерзкь фанастики к единству создан- ного поэтом мира. Еогда Хоме Бруту является Вий, чи- татель знает, где он находится, и когда диавол напра- вляет ко злу всякие благопожелания и жертвы несчаст- ного и ничтожного гения добра Давида Лейзера^ эти не возбуждает сомнений. Но, разумеется, читатель совер- шенно не знает, в какой нелепый и несуществующий мир надлежит ему мысленно переместиться, когда совре- менная нищая одесская лавочница Сура (даже не Сарра, а именно Сура), жена Лейзера, обращает к мужу такие ііредпіпі: «Разве скрывать красоту лица не грех перед