b000000444

232 A. t. ГОРНФЕЛЬД, госиодом? Ha радость и услаждеиие взорам дается она, в красоте лица являет красоту свою сам бог, и не на бога ли ежедневно поднима.іи мы руку, когда углем и саа<ею пятнали лицо нашей Розы, страшилищем и тоскою для взоров делали ее... I лилия вянет, и умирает нар- цисс, осыпаются лепестки ліелтой розы — захочешь ди ты, Давид, потоптать все цветы и желтую розу оскверішть хулою?» Таков этот мистико-реалигтическиіі стиль, таков этот «Фауст», пересказанный Семеном Юшкевичем. На протяжении всей пьесы — если не считать законченных, по риторических картин первой и последней, — читатель неизмсішо чувствует себя как будто на тряской телеге, іюд градом мелких бессмысленных толчков; все время ему приходится не мыслить, а разгадывать загадки. И когда он, преодолев томительное педоумение, пройдет весь путь, предписанный ему автором, он видит, что недоумение его не сломлено, что он остался «so klug als wie zuvor». Старые мотивы своей поэзии хотел как будто свести в «Анатэме» Андреев, подчеркнуть недосказанное, частные вопросы объединить в одном, большом. И до Анатэмы жил сомпениями и пал, не осилив их, Иуда из Кариота, и до Давида Лейзера безумно требовад от господа неле- ного чуда Васидий Фивейский, и издевался вад земным разумом герой «Моих записок», и прошел жизнь, как жертва чужой злобной игры, Человек: было все это — и теперь, повторенное и подчеркнутое, обнажает свою бесііомощіюсть. Нет, эти образы ничего не дают в но- знании высшего смысла бытия: и не потому, что в пих нет никакого утверждения, но потому, что иесконечпо бедно содержанием их отрицание. Конечно. это противо-