b000000444

180 A. f. ГОРНФЕЛЬД. жественные произведения, которые издавна и без спора принято считать революционньшіт, — едва ли одно из них окажется безукоризненным агитациониым материалом: в важдом в этом смысле — какой-нибудь порок. «Девяносто третий год» Гюго можно бы считать безупречным: роман, захватывающий величием и жрасотой своих образов, го- рит преклонением пред революцией,, которая остается r нем до конца победоносной и правой. Однако, его герои гибнут — тибнут не от внешних сид, гибнут оттого, что их революциоиное сознание столкнулось с чем-то пепо- бедимым: с человеческой совестыо. Отчего погиб Говэн? Оттого, что, песпределыю преданный революции, он дол- жен был, повинуясь совести, отпустить ее страшнейшего врага. Отчего погиб Симурдэн? Оттого, что должен был, повинуясь революционному долгу, казнить Говэна, в ко- тором видит воплощение человеческой доблести и совести. Совесть — вещь страшная там, где великое дело велит забыть о ее велениях. He от ударов ли совести гпбнет п Карл Моор, а за ним и Михаил Еольгааз Елейста и герой «За право» Францоза и все эти разбойники-осво- бодители человечества, от защиты ирава и правды ири- ходящие к грабежу, к насилшо пад невинными. Жива их совесть и не может найти оправдаиия в том, как они «грабят награбленное», — и губит их. Отчего погиб Гам- лэн, герой Анатоля Франса («Боги жаждут»)? Оттого, что чистый, самоотвернсенный, глубокий, он захлебнулся в крови, которую лил во имя свободы. К чему сводятся все романы и трагедии о Сііартаке, о Бруте, о Томасе Мюнцере? — Е тому, что их герои гибнут не от внешних сил, не от врагов того дела освобождения, которому они