— 288 — опять кругомъ все притихло.—Ей хорошо, здоровье ея теперь поправляѳтся понемногу. —Юна все въ той же обители?—шросидъ не безъ усилій Лаврецкій. — Все въ той же. — Она къ вамъ нишетъ? — Нѣтъ, никогда; къ намъ черезъ людей вѣсти доходятъ. —Сдѣлалось внезанное, глубокое молчанье: «вотъ тихій ангелъ пролетѣлъя, подумали всѣ. — Не хотите ли вы въ садъ?—обратился Еалитинъ къ Лаврецкому;—онъ очень хорошъ теперь, хотя мы его и запустили немножко. Лаврецкій вышелъ въ садъ, и первое, что бросидось ему въ глаза, была та самая скамейка, на которой онъ нѣкогда провелъ съ Лизой нѣсколько счастливыхъ, не повторившихся мгновеній; она почернѣла, искривилась, но онъ узналъ ее, и душу его охватило то чувство, которому нѣтъ равнаго и въ сладости, и въ горести,-—чувство живой грусти объ исчезнувшей молодости, о счастьи, которымъ когда-то обладалъ. Вмѣстѣ съ молодежью прошелся онъ по аллеямъ: липы немного постарѣли и выросли въ послѣднія восемь лѣтъ, тѣнь ихъ стала гуще; зато всѣ кусты поднялись, малинникъ вошелъ въ силу, орѣшникъ совсѣмъ заглохъ, и отовсюду пахло свѣжимъ дрокомъ, лѣсомъ, травою, сиренью. — Вотъ гдѣ хорошо бы играть въ четыре угла!—вскрикнула вдругъ Леночка, войдя на неболыпую зеленую подяну, окруженную липами:—насъ, кстати, пятеро. — А Ѳедора Ивановича ты забыла?— замѣтилъ ея братъ...'—Или ты себя не считаешь? Леночка слегка покраснѣла. — Да развѣ Ѳедоръ Ивановичъ, въ его лѣта, можетъ...—начала она. —Пожалуйста,играйте,—поснѣшноподхватилъЛаврецкій: —не обращайте вниманія на меня. Мнѣ самому будетъ пріятнѣе, когда я буду знать, что я васъ не стѣсняю. А занимать вамъ меня нечего: у нашего брата, старика, есть занятіе, котораго вы еще не вѣдаете, и котораго никакое развлеченіе замѣнить не можетъг воспоминанія. Молодые дюди высдушади Лаврецкаго' съ привѣтливой и чуть-чуть насмѣшдивой почтительностью, точно имъучитель урокъ прочелъ, и вдругъ носыпади-отъ него всѣ нрочь, вбѣжали на подяну; четверо стала около деревьевъ, одинъ носрединѣ, и начадась потѣха. А Лаврецкій вернулся въ домъ, вошелъ въ стодовую, прибдизился къ фортепіанои коснудся одной изъ кдавишъ: раздадсж слабый, но чистый звукъ и тайно задрожалъ у него въ сердцѣ: этой нотой начиналась та вдохновенная мелодія, которой, давно тому назадъ, въ ту же еамуж>, счастливую ночь, Леммъ, покойный Леммъ^ привелъ его въ такой восторгъ. Потоиъ Лаврецкій перешелъ въ гостиную и долго не выходилъ изъ нея: въ этой комнатѣ, гдѣ онъ такъ часто видадъ Лизу, живѣе возникалъ нередъ нимъея образъ; ему казалось, что онъ чувствовалъ вокругъ себя слѣды ея присутствія, но грусть о ней была томитедьна и нелегка: въ ней не было тишины, навѣваемой смертью.. Лиза еще жида гдѣ-то, гдухо, далеко-, онъ думадъ о ней, какъ о живой, и не узнавалъ дѣвушки, имъ нѣкогда дюбимой^ въ томъ смутномъ, блѣдномъ призракѣ, обдаченномъ въ монашескуюодежду, окруженномъ дымными волнами [ладана. Лаврецкій самъ бы себя не узналъ, если бъ. могъ такъ взглянуть на себя, какъ онъ мысленно взгдянудъ на Лизу. Въ теченіе этихъ восьми лѣтъ совершился, иаконецъ, передомъ въ его жизни,—тотъ переломъ, котораго многіе не испытываютъ, но безъ котораго недьзя остаться порядочнымъ человѣкомъ до конца: онъ, дѣйствитедьно, перестадъ думать о собственномъ счастіи, о евоекорыстныхъ цѣляхъ. Онъ утихъ, и—къ чему таить правду?—постарѣдъ не однимъ лицомъ и тѣломъ, постарѣлъ душою; сохранить до старости сердце.молодымъ, какъ говорятъ иные, и трудно и почти смѣшно; тотъ уяю можетъ быть доволенъ, кто не утратилъ вѣры въ добро, постоянства воли, охоты къ дѣятедьности. Лаврецкій имѣдъ право быть доводьнымъ: онъ сдѣладся, дѣй-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4