гошумныя рѣчи, его рѣзкія ыанеры... Горемыка издали тотчасъ чуетъ другого горемыку, но нодъ старость рѣдко сходится съ нямъ—и это нисколько не удивительно: ему съ нимънечѣмъ дѣлиться, — даже надеждами. Передъ отъѣздомъ Михалевичъ еще долго бесѣдовалъ съ Лаврецкимъ, пророчилъ ему гибель, если онъ не очнется, умолялъ его серіозно заняться бытомъ своихъ крестьяяъ, ставилъ себя въ примѣръ, говоря, что онъ очистился въ горнилѣ бѣдъ, и тутъ же нѣсколько разъ назвалъ себя счастливымъ человѣкозіъ, «равнилъ себя съ птицей небесной, съ лиліей долины.., ■—■ Съ черной лиліей, во всякомъ слу- "чаѣ,—замѣтилъ Лаврецкій. — Э, братъ, неаристократничай, —возразилъдобродушноМихалевичъ:—а лучше благодари Вога, что и въ твоихъ жилахъ течетъ честная плебейская кровь. Но я вижу, тебѣ нужно теперь какое-нибудь чистое, неземное существо, которое исторгло бы тебя изъ твоей апатіи... — Спасибо, братъ! —яромолвилъ Лаврецкій: —еъменябудетъэтихъ неземныхъ существъ. — Молчи, цьтыкзі —воскдикнулъ Михалевичъ. — «Циникъ», поправилъего Лаврецкій. — Именно цыныкъ, повторилъ, несмущаясь, Михалевичъ. Даже сидя въ тарантасѣ, куда вынесли его ндоскій, желтыйу до странноетилегкій чемоданъ, онъ еще говорилъ. Окутанный въ какой-то испанскій плащъ съ иорыжѣлымъ воротникозіъ и львиными дапами вмѣсто застежекъ, онъ еще развивалъ свои воззрѣнія на судьбы Россіи н водилъ смуглой рукой по воздуху, какъ ^ы разсѣвая сѣмена будущаго благоденствія. Лошадитронулисьнаконецъ... «Помни мои послѣднія три слова», закричалъ онъ, высунувшись всѣмъ тѣломъ изъ тарантаса и стоя на балансѣ: «религія, прогрессъ, человѣчность!.. Прощай...» Голова его съ нахлобученной на глаза фуражкой исчезла. Лаврецкій остался одинъ на крыльцѣ и пристально глядѣлъ вдаль подорогѣ, нока тарантасъне скрылся изъ виду. «А вѣдь онъ, пожалуй, нравъ», думалъ онъ, возвращаясь въ домъ: «иожалуй, что я байбакъ». Многія изъ словъ Михалевича неотразимо вошли ему въ душу, хоть онъ и епорилъ и не соглашался съ нимъ. Будь только человѣкъ добръ, —его никто отразить не можетъ. в) э п и л о г ъ. Прошло восемь дѣтъ. Опять повѣяло съ неба сіяющимъ счастьемъвесны; онять улыбнулась она землѣ и людямъ; онять подъ ея лаской все зацвѣло, нолюбило и запѣло. Городъ О. мало измѣнился въ теченіѳ этихъ восьми лѣтъ; но домъ Маріи Дмитріевны какъ будто помолодѣлъ: его недавно выкрашенныя етѣны бѣдѣли привѣтно, и стекла раскрытыхъ оконъ румянились и блестѣли на заходившемъ солнцѣ; изъ этихъ оконъ неслись на улицу радостные, легкіе звуки звонкихъ молодыхъ голосовъ, безнрерывнаго смѣха; весь домъ; казалось, кипѣлъ жизнью и переливался весельемъ черезъ край. Сама хозяйка дома давно сошла въ могилу: Марья Дмитріевна скончалась года два снустя послѣ поетриженія Лизы, и Марѳа Тимоѳеевнанедолго нережиласвою племянницу; рядомъ покоятся онѣ на городскомъ кдадбищѣ. Не стало и НастасьиКарповиы; вѣрная старушка въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ еженедѣльно ходила молиться надъ прахомъ своей пріятельницы... Пришла пора, и ея косточки тоже улеглись въ сырой землѣ. Но домъМарьи Дмитріевны не постунилъ въ чужія руки, не вышелъ изъ ея рода, гнѣздо не разорилось: Леночка, превратившаяся въ стройную, красивуюдѣвушку, и ея женихъ—■бѣлокурый гусарскій офицеръ; сынъ Марьи Дмитріевны, только что женившійся въ Петербургѣ и вмѣстѣ съ молодой женой пріѣхавшій на весну въ О.; сестра его жены, щестнадцатилѣтняя институтка съ алыии щекамл и ясными глазками; Шурочка, тоже выросшая и иохорошѣвшая, — вотъ какая молодежь оглашала смѣхомъ н говоромъ стѣны Калитинскаго дома. Все въ немъ измѣнилось, все стало подъ ладъ новымъ обитателямъ. Безбородые дворовые ребята, зубоскалы и балагуры, замѣниди прежнихъ степенныхъ стариковъ; тамъ, гдѣ нѣкогда важно расхаживада зажирѣв-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4