^HBHff"^^^'- 285 такъ оно и слѣдуетъ лежать-то, потому что все, что люди нидѣлаютъ, все вздоръ и ни къ чему неведущая чепуха. — Да съ чего ты взялъ, что я лежу?— твердилъ Лаврецкій: —почему ты предполагаешь во мнѣ такія мысли? — А сверхъ того, вы всѣ, вся ваша братія,—продолжалъ неугомонный Михалевичъ:—начитанныебайбаки. Вы знаете, на какую ножку нѣмецъхроааетъ, знаете, что плохо у англичанъ и у французовъ, и вамъ вашѳ жалкое знаніе, въ подспорье идетъ, лѣнь вашу постыдную, бездѣйствіе ваше гнусное оправдываетъ. Иной даже гордится тѣмъ, что я, молъ, вотъумница— лежу, а тѣ дураки, хлопочутъ. Да!4 A то есть у насъ такіе господа—впрочемъ, это я говорю не на твой счетъ—которые всю жизнь свою проводятъ въ какомъ-то млѣніи екуки, привыкаютъ къ ней, сидятъ въ ней, какъ,.. какъ грибъ въ сметанѣ,— подхватилъ Михалевичъ и самъ засмѣялся своему сравненію. —0, это млѣніе скуки — гибель русскихъ людей! Весь вѣкъ собирается работатъ, противный — Да что жъ тыбранишься?—вопилъ, въ свою очередь, Лаврецкій. —Работать... дѣлать... Скажи лучше, что дѣлать, а не бранись, Демосѳенъ полтавскій! — Вишь, чего захотѣлъ! Это я тебѣ не скажу, братъ; это всякій самъдолженъ знать, возражалъ съироніей Демосѳенъ. — Помѣщикъ, дворянинъ и не знаетъ, что дѣлать! Вѣры нѣтъ, a то бы зналъ; вѣры нѣтъ—и нѣтъ откровенія. — Дай жѳ, по крайней мѣрѣ, отдохнуть, чортъ! дай оглядѣться, —молилъЛаврецкій. — Ни минуты отдыха, ни секунды!— возражалъ съ повелитедьнымъ движеніемъ руки Михалевичъ.—Ни одной секунды! Смѳрть не ждетъ, и жизнь ждать не должна. —И когда же, гдѣ же вздумали люди обайбачиться!—кричалъонъ въ четыре часа утра, но уже нѣсколько осипшимъ голосомъ:—у насъ! теперь! въ ТРоссіи! когда на каждой отдѣльной личности лежитъ долгъ, отвѣтственность великая иередъ Богомъ, иередънародомъ, передъ самимъ собою! Мы спимъ, а время уходитъ; мы спимъ... — Позволь ынѣ тебѣ замѣтить,—промолвилъЛаврецкій, —что мывовсе неснимъ. теперь, а скорѣе другимъ недаемъспать. Мы, какъ пѣтухи, деремъ горло. Послушай-ка, это никакъ уже третьи кричатъ. Эта выходка разсмѣшила и успокоила Михалевича. «До завтра», проговорилъ онъ съ удыбкой и всунулъ трубку въ кисетъ. «До завтра», пов-торилъ Лаврецкій. Но друзья еще бодѣе часу бесѣдовалн... Впрочемъ, голоса ихъ не возвышались бодѣе, и рѣчи ихъ были тихія, грустныя, добрыя рѣчи. Михалевичъ уѣхалъ на другой день, какъ ни удерживалъ его Лаврецкій. Ѳедору Иванычу не удалось убѣдить его остаться, но наговорился онъ съ нимъ досыта. Оказалось, что у Михалевича гроша за душою не было. Лаврецкій уже наканунѣ съ сожалѣніемъ замѣтилъ въ немъ всѣ признаки и привычки застарѣлой бѣдности: сапоги у него были сбиты, сзади на еюртукѣ недоставало одной пуговицы, руки его не вѣдали перчатокъ, въ волосахъ торчалъ пухъ; нріѣхавши, онъ и не подумалъ попросить умыться, а за ужиномъ ѣлъ, какъ акула, раздирая руками мясо и съ трескомъ перегрызая кости своими крѣпкимп, чернымизубами. Оказалось также, что служба не пошла ему влрокъ, что всѣ надежды свои онъ возлагалъ на откупщика, который взялъ его единственно для того, чтобы имѣть у себя въ конторѣ «образованнаго человѣка». Co всѣмъ тѣмъ Михалевичънеунывалъ и жилъ себѣ циникоыъ, идеалистомъ, поэтомъ, искренно радѣя и сокрушаясь о судьбахъ человѣчества, о собственномъ призваніи, и весьма мало заботясь о томъ, какъ бы не умереть съ голоду. Михалевичъ женатъ не былъ, но влюблялся безъ счету и писалъ стихотворенія на всѣхъ своихъ возлюбленныхъ; особенно пылко воспѣлъ онъ одну таинственную, чериокудрую «панну»...Ходили, правда,слухи, будто эта панна была простая жидовка какъподумаешь—развѣ и этоне все равно Съ Леммомъ Михалевичъ не сошелся нѣмца, съ непривычки, запугали его мно- ' Но ?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4