— 284 — дороги, признакъ сильнаго чувства, пробѣжали по его широкимъ губамъ, некрасивое дицо его просвѣтлѣло. Лаврецкій слушалъ его, слушалъ... духъ противорѣчія зашевелидся въ немъ: его раздражала всегда-готовая, постоянно-кипучая восторженность моековскаго студента. Четверти часа не прошло, какъ уже загорѣлся между ними споръ, одинъ изъ тѣхъ нескончаемыхъ споровъ, на который способны только русскіе люди. Съ оника, послѣ многолѣтней разлуки, проведенной въ двухъ различныхъ мірахъ, не понимая ясно ни чужихъ, ни даже собственныхъ мыслей, цѣпляясь за слова и возражал одними словами, заспорили они о предметахъ самыхъ отвлеченныхъ, и спорили такъ, какъ будто дѣло шло о жизни и смерти обоихъ: голосили и вопили такъ, что всѣ люди всполошились въ домѣ, а бѣдный Леммъ, который съ самаго пріѣзда Михалевича заперсяу себя въ комнатѣ, почувствовалъ недоумѣнье и начадъ даже чего-то смутно бояться. — Что же ты послѣ этого? разочарованный?—кричалъ Михалевичъвъ первомъ часу ночи. — Развѣ разочарованные такіе бываготъ?—возражалъ Лаврецкій: —тѣ всѣ бываютъ блѣдные и больные, а, хочежь, я тебя одной рукой подниму? Ну, ѳслинеразоча/рованш, тоскэптьт, зто еще хуже (выговоръ Мвхалевича отзывался его родиной^ Малороссіей). А съ какого права можешь ты быть скептикомъ? Тебѣ въ жизни не повезло, положимъ; въ этомъ твоей вины не было: ты былъ рожденъ съ душой страстной, лю- ^ащей, а тебя насильственно отводили отъ женщинъ: первая попавшаяея женщина должна была тебя обмануть. — Она и тебя обманула, —замѣтилъ угрюмо Лаврецкій. — Положимъ, положимъ; я былъ тутъ орудіемъ судьбы. —Впрочемъ, что это я вру?—судьбы нѣту; старая привычка неточно выражаться. Но что жъ это доказываетъ? — Доказываетъ то, что меня съ дѣт- ■ства вывихнули! — А ты "себя вправь!—на то ты человѣкъ, ты мужчина: энергіи тебѣ не занимать стать! Но какъ бы тони было, развѣ можно, развѣ позволительно — частный, такъ сказать, фактъ возводить въ общій законъ, въ непрелбжное правидо? — Какое тутъправило!—перебилъЛаврецкій: я не признаю... — Нѣтъ, это твое правило, правило,— перебивалъ его, въ свою очередь, Михалевичъ. •— Ты эгоистъ, вотъ что!—гремѣлъ онъ, часъ спустя:—^тыжелалъ самонаслажденья, ты желалъ счастья въ жизни, ты хотѣлъ жить только для себя... — Что такое самонаслажденье? — И все тебя обмануло; все рухнуло подъ твоими ногами. — Что такое самонаслажденье?—спрашиваю я тебя. - — И оно должно было рухнуть, нбо ты искалъ опоры тамъ, гдѣ ея найти нельзя; ибо ты строилъ свой домъ на зыбкомъ пескѣ... — Говори яснѣе, безъ сравненій, ибо я тебя не понимаю. — Ибо,—пожалуй, смѣйся! —ибо нѣтъ въ т.ебѣ вѣры, нѣтъ теплоты сердечной; умъ, все одинъ только копеечный умъ... ты, просто, жалкій, отсталый вольтеріанецъ—вотъ ты кто! — Кто, я вольтеріанецъ? — Да, такой же, какъ твой отецъ, и самъ того не подозрѣваешь. — Послѣ этого,—воскликнулъ Лаврецкій, —я въ правѣ сказать, что ты фанатикъ! — Увы,—возразилъ съ сокрушеніемъ Михалевичъ:—я, къ несчастью, ничѣмъ не заслужилъ еще такого высокаго наименованія... — Я теперь нашелъ, какъ тебя назвать,—кричалъ тотъ же Михалевичъ въ третьемъ часу ночи:—ты не скептикъ, не разочарованный, не вольтеріанецъ, ты— байбакъ, и ты злостный байбакъ, байбакъ съ сознаньемъ, не наивный байбакъ. Наивные байбаки, лежатъ себѣ на печи и ничего не дѣлаютъ, потому что "не умѣютъ ничего дѣлать; они и не думаютъ ничего, а ты мыслящій человѣкъ— и лежишь; ты могъ бы что-нибудь дѣлать —и ничего не дѣлаешь! лежишь сытымъ брюхомъ кверху и говоришь:
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4