— 283 — домъ... А почему ты знаешь, можетъ-быть, тебѣ и слѣдуетъ такъ вѣчно странствовать; можетъ-быть, ты исполняешь этимъ выешее, для тебя самого неизвѣстное назначеніе: народная мудроеть гласитъ не даромъ, ^:то всѣ мы подъ Богомъ ходимъ. Ты ѣдешь!—нродолжалъ Лежневъ, видя, что Рудинъ брался за шапку.—Ты не останешься ночевать? — ѣду. Прощай! Спасибо.і. А кончу я скверно. — Это знаетъ Вогъ... Ты рѣшительно ѣдешь? — ѣду. Прощай! Не поминай ыеня лихомъ. — Ну, не поминай же лихомъ и меня... и не забудь, что я сказалъ тебѣ. Прощай... Пріятели обнялись. Рудинъ быстро вышелъ. Лежневъ долго ходилъ взадъ и впередъ ио комнатѣ, остановился нередъ окномъ, подумалъ, промолвилъ вполголоса: «бѣднякъ» и, сѣвъ за столъ, началъ нисать письмо къ своей женѣ. А на дворѣ поднялся вѣтеръ и завылъ зловѣщимъ завываньемъ, тяжело и злобно ударяясь въ звенящія стекла. Наступала долгая осенняя ночь. Хорошо тому, кто въ такія ночи сидитъ подъ кровомъ дома, у кого есть теплый уголокъ... Ида поможетъ Господь всѣмъ безпріютнымъ скитальцамъ! И. Тургеневв. 80. ДВОРЯНСКОЕ ГНѢЗДО. а) университетскіе товарищи. Когда Лаврецкій вернулся домой, его встрѣтилъ на порогѣ гостиной человѣкъ высокаго роста и худой, въ затасканномъ синешъ сюртукѣ, съ морщинистымъ, но оживленнымъ лицомъ, съ растрепанными сѣдыми бакенбардами,длиннымъ, прямымъ носомъ и небольшими восналеннымиглазками. Это былъ Михалевичъ, бывшій его товарищъ но университету. Лаврецкій сперва не узналъ его, но горячо его обнялъ, какъ только тотъ назвалъ себя. Они не видѣлись съ Москвы. Посыпались восклицанія, разспросы; выступили на свѣтъ Божій давно заглохшія воспоминанія. Торопливо выкуривая трубку за трубкой,. отпивая по глотку чаю и размахиваядлинными руками, Михалевичъ разсказалъ Лаврецкому свои похожденія; въ нихъ не было ничего очень веселаго, удачей въ предпріятіяхъ своихъ онъ похвастаться не могъ,—а онъ безпрестанно смѣялся синлымъ, нервическимъхохотомъ. Мѣсяцъ тому пазадъ получилъ онъ мѣсто въ частной конторѣ богатаго откупщика, верстъ за 300 отъ города 0... и, узнавъ о возвращеніи Лаврецкаго изъ-за границы, свернулъ съ дороги, чтобы повидаться съ старымъ пргятелемъ. Михалевичъ говорилъ такъ же порывисто, какъ и въ. молодости, шумѣлъ и кипѣлъ попрежнему. Лаврецкій упомянулъ, было, о своихъ обстоятельствахъ, но Михалевичъ перебилъ его, носнѣшно нробормотавъ: «Слышалъ, братъ, слышалъ, — кто это могъ ожидать?» и тотчасъ перевелъ разговоръ въ область общихъ разсужденій. — Я, братъ,—промолвилъ онъ:—завтра долженъ ѣхать; сегодня мы, ужъ ты извини меня, ляжемъ поздно. Мнѣ хочется непремѣнно узнать, что ты, какія твои мнѣнія, убѣжденья, чѣмъ ты сталъ, чему жизнь тебя научила? (Михалевичъ придерживался еще фразеологіи 30-хъ годовъ). Что касается до меня, я во многомъ измѣнился, братъ: волны жизни упали на мою грудь, —кто бишь эта сказалъ? —хотя въ ва^номь, въ существенномъ я не измѣнился: я попрежнему вѣрю въ добро, въ истину; но я не только вѣрю, я вѣрую теперь, да, я вѣрую, вѣрую. Послушай: ты знаешь, я пописываю стихи; въ нихъ поэзіи нѣтъ, ноесть правда. Я тебѣ прочту мою послѣднюю пьесу: въ ней я выразилъ самыя задушевныя моиубѣжденія. Олушай.—Михалевичъ принялся читать свое стихотвореніе; оно было довольно длинно и оканчивалось слѣдующими стихами: Новымъ чувствамъ всѣмъ сердцемъ отдался, Какъ ребенокъ душою я сталъ: И я сжегъ вое, чему поклоняпея, Поклонился всему, что сжигалъ. Произнося послѣдніе два стиха, Михалевичъ чуть не заплакалъ; легкія су-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4