- 282 ~ лову? Ты хочешь знать, что я думаю о тебѣ? Изволь! я думаю: вотъ человѣкъ... съ его способностями чего бы не могъ онъ достигнуть, какими земными выгодами не обладалъ бы теперь, если бъ захотѣлъ!.. a я его встрѣчаю голоднымъ, безъ пристанища... — Я возбуждаю твое сожадѣніе, —промолвилъ глухо Рудинъ. — Нѣтъ, ты ошибаешься. Ты уваженіе мнѣ внушаешь^—вотъ что. Кто тебѣ мѣшалъ проводить годы за годами у этого помѣщика, твоего пріятеля, который, я вполнѣ увѣренъ, если бъ ты только захотѣлъ подъ него подлаживаться, упрочилъ бы твое состояніе? Отчего ты не могъ ужиться въ гимназіи? Отчего ты, странный человѣкъ, съ какими бы помыслами ни начиналъ дѣло, всякій разъ непремѣнно кончалъ его тѣмъ, что жертвовалъ своими личными выгодами, не пускалъ корнейвъ недобрую почву, какъ она жирна ни была? — Я родился перекати-полемъ,^ —продолжалъ Рудинъ съ унылой усмѣшкой. — Я не могу остановиться. — Это правда; но ты не можешь остановиться не оттого, что въ тебѣ червь живетъ, какъ ты еказалъ мнѣ сначала... Не червь въ тебѣ живетъ, недухъпразднаго безпокойства: огонь любви къ исхинѣ въ тебѣ горитъ, и, видно, несмотряна всѣ твои дрязги, онъ горитъ въ тебѣ сильнѣе, чѣмъ во многихъ, которые даже не считаютъ себя эгонстами, а тебя, пожалуй, называютъ интриганомъ. Да я первый, на твоемъ мѣстѣ, давно бы заставилъ замолчать въ себѣ этого червя и примирился бы со всѣмъ; а въ тебѣ даже желчи не прибавилоеь, и ты, я увѣренъ, сегодняже, сейчасъ, готовъ опять нриняться за новую работу, какъ юноша. — Нѣтъ, братъ, я теперьусталъ,—проговорилъ Рудинъ.—Съ меня довольно. — Усталъ! Другой бы умеръдавно. Ты говоришь, смерть примиряетъ, а жизнь, ты думаешь, непримиряетъ? Кто пожилъ, да не сдѣлался снисходительнымъкъ другимъ, тотъ самъ не заслуживаетъ снисхожденія. А кто можетъ сказать, что онъ въ снисхожденіи не нуждается? Ты сдѣлалъ, что могъ, боролся, пока могъ... Чего жъ больше? Нашн дороги разошлись... — Ты, братъ, совсѣмъ другой человѣкъ, нежели я,—перебилъРудинъ со вздохомъ. — Наши дороги разошлись,—продолжадъ Лежневъ:—можетъ быть, именнр оттого, что, благодаря моему сЬстоянію, холодной крови да другимъ счастдивымъ обстоятельствамъ, ничто мнѣ не мѣшалО' сидѣть свднемъ да оставаться зрителемъ^ сложивъ руки, а ты долженъ былъ выйти на ноле, засучить рукава, трудиться, работать. Наши дороги разошлись... но» посмотри, какъ мы близки другъ къ другу. Вѣдь мы говоримъ съ тобой почтиі однимъ языкомъ, съ полунамека понимаемъ другъ друга, на однихъ чувствахъ. выросли. Вѣдь ужъ мало насъ остается^ братъ; вѣдь мы съ тобой послѣдніе могикане! Мы могли расходиться, даж& враждовать въ старые годы, когда ещемного жизни оставалось впереди; но теперь, когда толпа рѣдѣетъ вокругъ насъ,. когда новыя поколѣнія идутъ мимо насъ, къ не нашимъ цѣлямъ, намъ надобно крѣпко держаться ' другъ за друга. Чокнемся, братъ, и давайка-капо-старинномуг Gaudeamus igitur. Пріятели чокнулись стаканамии пропѣли растроганнымии фальшивыми, прямо русскимн голосами старинную етудепческую пѣсню. — Вотъ ты теперьвъ деревнюѣдешь,— заговорилъ опять Лежневъ.—Не думаю,. чтобъ ты долго въ ней остался, и не могу себѣ представить, чѣмъ, гдѣ и какъ ты кончишь... Но помни, что бы съ тобою ни случилось, у тебя всегда есть мѣсто,. есть гнѣздо, куда ты можешь укрыться. Это мой домъ... слыпшшь, старина?Умысли тоже есть свои инвалиды: надобно,. чтобъ и у нихъ былъ пріютъ. Рудинъ всталъ. — Спасибо тебѣ, братъ,-—продолжалъ онъ. —Спасибо! Не забуду я тебѣ этого. Да только пріюта я не стою. Испортилъ. я свою жизнь и не служилъ мысли, какъ слѣдуетъ... — Молчи! —продолжалъ Лежневъ. — Каждый остается тѣмъ, чѣмъ сдѣлала ег» природа, и больше требовать отъ него нельзя! Ты назвалъ себя вѣчнымъ жи-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4