279 какимъ-то священныыъ ужасомъ благоговѣнія, съ сладкимъ сердечнымъ трепетомъ, чувствовали себя какъ бы живыми сосудами вѣчной истины, орудіями ея, призванными къ чему-то великому... Вамъ все это не смѣшно? — Нисколько! — медленно возразила Александра Павловна:—ночемувы это думаете? Я васъ не совсѣмъ понимаю, но мяѣ не смѣшно. — Мы съ тѣхъ поръ успѣли поумнѣть, конечно,—продолжалъ Лежневъ:—все это намъ теперь можетъказаться дѣтствомъ... Но, я новторяю, Рудину мы тогда были обязаны многимъ. 'Покорскій былъ несравненно выше его, безспорно; Покорскій вдыхалъ въ насъ всѣхъ огонь и силу, но онъ иногда чувствовалъ себя вялыыъ и молчалъ. 1Іедовѣкъ онъ былъ нервическій, нездоровый, но когда онъ расправлялъ свои крылья—Боже! куда незалеталъонъ! въ самую глубь и лазурь неба! А въ Рудинѣ, въ этомъ красивомъ и статномъ маломъ, было много медочей; онъ даже сплетничалъ; страсть его была во все вмѣшиваться, все опредѣлять и разъяснять. Его хлонотливая дѣятельность никогда не унималась... политическая натура-съ! Я о немъ говорю, какимъ я его зналъ тогда. Внрочемъ, онъ,. къ несчастію, не измѣнися... въ тридцатънять лѣтъ!.. Не всякій можетъ это сказать о себѣ. — Сядьте,-—нроговорила Александра Павловна:—что вы, какъ маятникъ но комнатѣ ходите? — Этакъ мнѣ лучше, —возразилъ Лежневъ.—Ну-съ, понавъ въ кружокъ Покорскаго, я, доложу вамъ, Александра Павловна, я совсѣмъ нереродился: смирился, разснрашивалъ, учился, радовался, благоговѣлъ, —однимъсловомъ, точно въ храмъ какой вступилъ. Да и въ самомъ дѣлѣ, какъ вспомню я наши сходки, ну, ей Богу же, много въ нихъ было хорошаго, ' даже трогательнаго. Вы представьте, сошлось человѣкъ нять-шесть мальчвковъ, одна садьная свѣча горитъ, чай нодается прескверный и сухари къ нему старые-нрестарые; а посмотрѣли бы вы на всѣ наши лица, послушали бы рѣчи наши! Въ глазахъ у каждаго восторгъ, и шеки ныдаютъ и сердце бьется; и говоримъ мы о Вогѣ, о правдѣ, о будущности человѣчества, о поэзіи—говоримъ мы иногдавздоръ, восхшцаемся нустяками; но что за бѣда!.. Покорскій сидитъ, поджавъ ноги, подпираетъ блѣдную щеку рукой, а глаза его , такъ и свѣтятся. Рудинъ стоитъ посрединѣ комнаты и говоритъ, говоритъ прекрасно, ни дать ни взять молодой Дѳмосѳенъ нередъ шумяшимъ моремъ; взъерошенный ноэтъ Субботинъ издаетъ но временамъ и какъ бы во снѣ отрывистыя восклицанія; сорокалѣтній буршъ, сынъ нѣмецкаго пастора, Шеллеръ, нрослывшій междунамизаглубочайшагомыслителя, по милости своего вѣчнаго, ничѣмъ неяарушимаго молчанья, какъ-то особенно торжественно безмолвствуетъ; самъ веселый Щитовъ, Аристофанънашихъсходокъ, утнхаетъ и только ухмымляется; два-три новичка слушаютъ съ восторженнымъ наслажденіемъ. ... Аночь летитъ, летитътихои плавно, какъ на крыльяхъ. Вотъ ужъ и утро сѣрѣетъ, и мы расходимся, тронутыё, веселые, честные, трезвые (вина у насъ и въ номинѣ тогда не было), съ какой-то пріятной усталостью на душѣ... Помнится, идешь по нустымъ улицамъ, весь умиленный, и даже на звѣзды какъто довѣрчивѣе глядишь, словноонѣ и ближе стали и нонятнѣе... Эхъ! славное было время тогда, и не хочу я вѣрить, чтобы оно пропало даромъ! Да оно и не пропало, не пропало даже для тѣхъ, которыхъ жизнь опошлила потомъ... Сколько разъ мнѣ случалось встрѣтить такихъ людей, прежнихъ товарищей! Кажется, совсѣмъ звѣремъ сталъ человѣкъ, а стоитъ только произнести при немъ имя Покорскаго—и всѣ остаткиблагородствавъ немъ зашевелятся, точно ты въ грязной и тем^ нойкомнатѣ раскупорилъ забытую склянку съ духами... б) рудинъ. — Послушайте, Афрнканъ Семенычъ, началъ Лежневъ, и лицо его приняло серіозное выраженіе, —послушайте: вы знаете, и жена моя знаетъ, что я въ послѣднее время особеннаго раснодоженія къ Рудину не чувствовалъ и даже часто осуждалъ его! Co всѣмъ тѣмъ (Лежневъ і
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4