' — 278 — народа. Его всѣ любиди, онъ привдекалъ къ себѣ сердца. Вы не повѣрите, какъ сладко и вееело было сидѣть въ его бѣдной комнаткѣ! У него я познакомился съ Рудинымъ. Онъ уже - отсталъ тогда отъ своего князька. — Что же было такого особеннаго въ этомъ Покорскомъ?—спросилаАлекеандра Павловна. — Какъ вамъ сказать? Поэзія и правда—вотъ что влекло всѣхъ къ нему. При умѣ ясномъ, обширномъ, онъ былъ милъ и забавенъ, какъ ребенокъ. У меня до сихъ поръ звенитъ въ ушахъ его свѣтдое хохотанье, и въ то же время онъ Пылалъ полуночной пампадой Передъ святынею добра... Такъ выразился о немъ одинъ полусумасшедшій и милѣйшій поэтъ нашегокружка. — А какъ онъ говорилъ? —- спросила опять Алекеандра Павловна. — Онъ говорилъ хорошо, когда былъ въ духѣ, но не удивительно. Рудинъ и тогда былъ въ двадцать разъ краснорѣчивѣе его. Лежневъ остановилсяи скрестилъ руки. — Покорскій и Рудинъ не походили другъ на друга. Въ Рудинѣ было гораздо болыпе блеску и треску, больше фразъ и, пожалуй, больше энтузіазма. Онъ казался гораздо даровитѣе Покорскаго, а на самомъ дѣлѣ онъ былъ бѣднякъ въ сравненіи съ нимъ. Рудинъ превосходно развивалъ любую мысль, спорилъ мастерски;но мысли его рождались не въ его головѣ: онъ бралъ ихъ у другихъ, особенно у Покорскаго. Покорскій былъ на видъ тихъ и мягокъ, даже слабъ, и любилъ женщинъ до безуі^ любилъ покутить и не дался бы никомувъ обиду. Рудинъ казался нолнымъ огня, смѣлости, жизни, а въ душѣ былъ холоденъ и чуть ли не робокъ, пока не задѣвалось его самолюбіе: тутъ онъ на стѣны лѣзъ. Онъ всячески старался нокорить себѣ людей, но покорядъ онъ ихъ во имя общихъ началъ и идей, и, дѣйствитедьно, имѣлъ вліяніе сильное на многихъ. Правда, никто его не любилъ; одинъ я, можетъ- быть, привязался къ нему. Его иго носили... Покорскому всѣ отдавались сами собой. Зато Рудинъ никогда не отказывалсж толковать и спорить съ первымъ встрѣчнымъ... Онъ не слишкомъ много прочедъ книгъ, но во всякомъ случаѣ гораздо больше, чѣмъ Покорскій и всѣ мы, нритомъумъ имѣлъ систематическій, память огромную, а вѣдь это-то и дѣйствуетъ на мо~ лодежь! Ей выводы подавай, нтоги, хотьневѣрные, да итоги! Оовершенно добросовѣстный человѣкъ на это не годится. Попытайтесь сказать молодежи, что выне можете дать ей полной истины, потому что сами не вдадѣете ею... молодежьвасъ и сдушать не станетъ. Но обманутьвы ее тоже не можете. Надобно, чтобы; вы сами хотя наполовину вѣрили, что* обладаете истиной. Оттого-то Рудинъ и, дѣйствовалъ такъ сидънона нашего брата. Видители, я вамъ сейчасъ сказалъ, чтоонъ прочелъ не много, но читалъ онъ философскія книги, и голова у него была такъ устроена, что онъ тотчасъ же изъ прочитаннаго извлекалъ вее общее, хватался за самый корень дѣла, и уже потомъ проводилъ отъ него во всѣ стороны свѣтлыя, правильныя нити мысли, открыкрывалъ духовныя перспективы. Нашъ кружокъ соетоялъ тогда, говоря по совѣсти, изъ мадьчиковъ—и недоученныхъ мальчиковъ. Фидософія, искусство, наука, самая жизнь—все это ддя насъ быди одни? сдова, пожалуй даже понятія, заманчивыяг прекрасныя, но разбросанныя, разъединенныя. Общей связи ихъ, этихъ понятій, общаго закона мірового мы не сознавали^ не осязали, хотя смутнотолковали о немъ,, силились отдать себѣ въ немъ отчетъ.., Слушая Рудина, намъ впервые показалось, что мы, наконецъ, схватили ее, эту общую связь, что поднялась, наконецъ, завѣса! Положимъ, онъ говорилъ не евое— что за дѣло! но стройный норядокъ водворялся во всемъ, что мы зналй, всеразбросанное вдругъ соединялось, складывалось, вырастало передъ нами точнозданіе, все свѣтлѣло, духъ вѣялъ всюду... Ничего не оставалось безсмысденнымъ,. случайнымъ: во всемъ высказывалась разумная необходимость и красота, все получало значеніе ясное и въ то же время таинственное, каждое отдѣльное явленіе^ жизни звучало аккордомъ, и мы сами, съ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4