— 274 — колпака. Я подошедъ къ другой кровати (ихъ всего быдо двѣ въ комнатѣ), раздѣлся и легъ въ сырыя простыни. Мой сосѣдъ заворочался на евоей постели... Я пожелалъ ему доброй ночи. Прошло полчаса. Несмотря на всѣ мои старанія, я никакъ не могъ заснуть: безконечной вереницей тянулись другъ за другомъ ненужныя и неясныя мысди, упорно и однообразно, словно ведра водоподъемной машины. — А вы, кажется, не спите? — проговорилъ мой сосѣдъ. — Еакъ видите, —отвѣчалъ я. —Да и вамъ не спится? — Мнѣ никогда не спится. — Еакъ же такъ? — Да такъ. Я засыпаю, ісалъ не знаю отчего; лежу, лежу, да и засну. — Зачѣмъ же вы ложитесь въ постель прежде, чѣмъ вамъ спать захочется? —■ А что жъ прикажетедѣлать? Я не отвѣтилъ на вопросъ моего сосѣда. — Удивляюсь я, — нрододжалъ онъ послѣ небольшого молчанія : — отчего здѣсь бдохъ нѣту. Кажется, гдѣ бы имъ и быть? ■— Вы словно о нихъ сбжалѣете, —заыѣтидъ я. — Нѣтъ, не еожалѣю, но я во всемъ люблю посдѣдовательность. «Вотъ какъ», подумадъ я: «какія слова употребдяетъ!» Сосѣдъ опять помолчалъ. — Хотите со мной объ закладъ побиться?—заговоридъ онъ вдругъ довольно громко. — О чемъ? Меия мой сосѣдъ начинадъ забавлять. ■— Гм... о чемъ? а вотъ о чемъ: я увѣренъ, что вы меня принимаете за дурака. — Помилуйте, — пробормоталъ я съ изумленіемъ. — За степняка, за -невѣжу... Сознайтесь... — Я васънеимѣю удовольствія знать,— возразилъ я. — Почему вы могли закдючить... — Почему? Да по одному звуку вашего годоса: вы такъ небрежномнѣ отвѣчаете. A я совсѣмъ не то, что вы думаете. — Позвольте... — Нѣтъ, вы позвольте. Во-порвыхъ, я говорю по-французски пе хуже васъ, а по-нѣмецки даже лучже; во-вторыхъ, я три года провелъ за границей: въ одномъ Бердинѣ прожилъ восемь мѣсяцевъ. Я Гегедя изучидъ, милостивый государь, знаю Гете наизуеть; сверхъ того, я долго былъ влюбденъ въ дочь германскаго профессора, и женидся—дома, на чахоточной барышнѣ, дысой, но весьма замѣчательной личности. Стало-быть, я вашего подя ягода: я не степнякъ, какъ вы нолагаете... Я тоже заѣденъ рефдексіей, и непосредственнаго нѣтъ во мнѣ ничего. Я поднялъ годову и съ удвоеннымъ вниманіемъ посмотрѣлъ на чудака. При тускломъ свѣтѣ ночника я едва могъ разглядѣть егб черты. — Вотъ вы теперьсыотритенаменя,— продолжалъ онъ,поправивъсвойколпакъ,— и, вѣроятно, самихъ себя спрашиваете: какъ же это я не замѣтидъ его сегодня? Я вамъ скажу, отчего вы меня не замѣтиди: оттого, что я не возвышаю голоса; оттого, что я прячусь за другихъ. стою за дверьмн, ни съ кѣмъ не разговариваю; оттого, что дворецкій съ подносомъ, проходя мимо меня, заранѣе возвышаетъ свой локоть въ уровень моей гвуди... А отчего все это происходитъ? Отъ двухъ причинъ: во-первыхъ, я бѣденъ, а во-вторыхъ, я сиирился... Скажите нравду, вѣдь вы меня не замѣтили? — Я, дѣйствительно, не имѣлъ удовольствія... — Ну да, ну да,—перебилъ онъ меня: ;—я это зналъ. Онъ приподнядся и скрестилъ руки: ддинная тѣнь его колпака перегнулась со стѣны на потолокъ. — Меня здѣсь величаютъ оригинадомъ, т.-е. величаютъ тѣ, которымъ сдучайнымъ образомъ, между прочей дребеденью, придетъ и мое имя на языкъ. «Моей судьбою очень никто не озабоченъ». Они думаютъ уязвить меня... О, Боже мой! если бъ они знали... 'да я именно и гибну оттого, что во мнѣ рѣпштельно нѣтъ ни-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4