'——— 267 рису, и въ самомъ дѣлѣ была красавица. Высокая, не подная и нехудощавая, но живая старушка... даже не старушка, a лѣтъ около пятидесяти женщина, съ черными живыми глазами и такой доброй и граціозной улыбкой, что когда и разсердится и засверкаетъгроза въ глазахъ, такъ за этой грозой опять видно чистое небо. Надъ губами маленькіе усики; на лѣвой щекѣ, ближе къ подбородку, родимое нятно съ густьшъ кустикомъ волосъ. Это нридавало лицу ея еще какой-то штрихъ доброты. Она стригла сѣдые волосыі и ходила дома по двору и по саду съ открытой головой, а въ праздникъ и при гостяхъ надѣвала чепецъ; но чепецъ дѳржался чуть-чуть на маковкѣ, не шедъ ей и какъ будто готовъ былъ каждую минуту слетѣть съ головы. Она и сама, просидѣвъ нять минутъ съ гостемъ, извинится и сниметъ. До полудня она ходила въ широкой бѣлой блузѣ, съ поясомъ и большими карманами, а послѣ полуднянадѣвала коричневое, по большимъ праздникамъсвѣтлое, точно серебряное, едва гнувшееся и шумящее нлатье, а на плечи накидывала старинную шаль, которая вынималась и выкладывалась одной только Василисой.— Дядя Иванъ Кузьмичъ съ Востока вывезъ, триста червонныхъ заплатилъ: тенерьэтакой ни за какія деньгинеотыщешь! —хвасталась она. На поясѣ и въ карманахъ виеѣло и лежало множество ключей, такъ что бабушку, какъ гремучую змѣю, можно было слышать издадп, когда она идетъ по двору или по саду. Кучера при этомъ звукѣ быстро прятали трубки за сапоги, потому что она болыпе всего на свѣтѣ боялась пожара, и куренье табаку относила—по этой причинѣ—къ большимъ порокамъ. Повара и кухарки, тоже заслышавъ звовъ ключей, принимались—за ножъ, за уполовникъ или за метлу, а Матрена шла ужъ въ хлѣвъ, будто черезъ силу тащила корытце, прежде нежели бабушка появилась. Въ домѣ, заслышавъ звонъ ключей возвращавшейся содвора барыни, Машутка проворно сдергиваласъсебя грязный фартукъ, утирала чѣмъ попало, иногда барскимъ платкомъ, а иногда тряпкой, рукиПоплевавъ на нихъ, она крѣпко приглаживала сухія, непокорныя косички, потомъ постилала тончайшую, чистуюскатертьнакруглый столъ, и Василиса, молчаллвая,. серіозная женщина, ровесницабарынѣ, не то что полная, а рыхлая и выцвѣтшаж тѣломъ женщина, отъ вѣчнаго сидѣнья въ комнатѣ, несла кипящій серебряный кофейный сервизъ. Василиса была чопорная, важная, вѣчно шепчущая и одна во всей дворнѣ только опрятная женщина. Она съ ранней юности поступила на службу къ барынѣ, въ качествѣ горничной, не разставалась съ ней, знаетъ всю ея жизнь и тенерь живетъ у нея, какъ экономка и довѣренная женщина. Онѣ говорили между собою односложнымъ сдовами. Бабушкѣ почти не нужнобыло отдавать приказаній Василисѣ: она сама знала все, что надо дѣлать. А если надобилось что-нибудь экстренно,бабушка нѳ требовала, а какъ будто совѣтовала сдѣлать то или другое. Просить бабушка не могла своихъ подчиненныхъ: это было не въ ея феодальной натурѣ. Человѣкъ, лакей, слуга, дѣвка—все это навсегда, несмотря ни начто, оставалось для нея человѣкомъ, лакеемъ, слугой и дѣвкой. Личнымъ приказомъ она удостоивала немногихъ: по домашнему хозяйству Василисѣ отдавала ихъ, a no деревенскому— приказчику или старостѣ. Кромѣ Васи- ■лисы, никого она не называла полнымъ именемъ, развѣ уже встрѣтится такое имя,. что его никакъ не сожмешь и не обрѣжешь; напримѣръ, мужики: Ѳерапонтъ и Пантелеймонъ, такъ и назывались Ѳерапонтомъ и Пантелеймономъ, да старосту звала она Степанъ Васильевъ, а прочіе всѣ были: Матрешка, Машутка, Егорка и т. д. Если же кого-нибудь называлапо имѳни и по отечеству, такъ тотъзнадъ, что надъ нимъ собралась гроза.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4