— 252 - комъ дорого и былъ тогда же отправленъ въ Петербургъ къ какому-то вельможѣ. Надлежало, слѣдоватедьно, довольствоваться взрослыми глупцаіш и уродами, которыхъ одѣвали въ затрапезяыя платья съ красными фигурами и заплатами на спжнѣ, съ рогами, хвостали п прочими смѣшными украшеніями... Въ такихъ удоводьствіяхъ проходилъ цѣлый день; a когда Иванъ Ѳѳдотовичъ ложидся почивать, пьяная старуха должна была разсказывать ему сказки; оборванные казачки щекотадн ему легонько пятки и отгоняли кругоыъ его мухъ. Дураки должны были ссориться въ уголку и отнюдь не спать иди утомляться, потому что кучеръ вдругъ прогонялъ дремотуи оживлялъ ихъ бесѣду звонкимъ прикосновеніемъ арапника. Мать Василія Ивановича, Арина Анисимовна, нмѣла тоже свою дуру, но ужъ больше для прнличія и, такъ сказать, для штата. Она была женщина серьезная и скупая, не любила заниматься пустяками. Она сама сиотрѣла за работами, знала, кого выдрать и кому водки поднести, нрисутствовала при молотьбѣ, свидѣтельствовала на мельницѣ закромы, надсматривала ткацкую... Само собою разумѣется, что кругомъ нея образовалась цѣдая куча разношерстной дворни, приживалокъ, наушницъ, кумушекъ, нянекъ, дѣвокъ, которыя, какъ водится, цѣловали у Василія Ивановича ручку, кормили его тайкомъ медомъ, поили бражкой и угождали ему всячески, въ ожиданіи будущихъ благъ. Василій Ивановичъ былъ и безъ того нухлый ребенокъ, рѣдко вымытый, никогда нечесаный, жадный, своевольный, безъ присмотра и набдюденія. Онъ росъ себѣ ио однимъ простымъ законамъ нрироды, какъ растетъ кануста или горохъ. Никто не заботился о его нравственномъ направленіи, о его умственномъи душевномъ развитіи. Никтонеобъяснялъемупрекрасныхъ символовъ вѣры, никто не говорилъ ему, что одного наружнагоблагочестія недостаточно, и что каждый человѣкъ долженъ созндать невидимый храмъвъ душѣ своей, долженъ прославлятьВсевышняго не одними словами, а чувствами и жизнью. На одиннадцатомъ году Васнлій Ивановичъ началъ курсъ своего ученья нодъ руководствомъ нриходскаго дьячка и складывалъ съ болыпимъ отвращеніемъ года два сряду всякому памятныя <буки азъ— ба, вѣди азъ—ва». Послѣ чего онъ началъ и нисать, но о каллиграфіи и правописаніи не быжо упомянуто вовсе, такъ что и поныяѣ Василій Ивановичъ такія иногда мудреныя чертитъ кавычки, такія иногда подъ неромъ его рождаются дикія слова, что гдазамъ не вѣрится. Потомъ учили его катихизису по вопросамъ и отвѣтамъ и ариѳметикѣ по тому же снособу. Но тутъ всѣ усилія остались, кажется, тщетны, потому что наука ему рѣшительно не далась. Внрочемъ, къ совершенному бправданію родителей его, надо сказать, что они взяли для воспитанія сына и домашнлго учителя, Ояый учитель былъ малороссіянинъ, кажется, отставной унтеръ' офицеръ, именемъ Вухтичъ. Получалъ онъ жалованья шестьдесятъ рублей въ годъ, да отсыпной мукн по два пуда въ мѣсяцъ, да изношенное платье съ барскаго плеча и нѣчто изъ обуви. Кроиѣ того, такъ какъ платья было немного, потому что Иванъ Ѳедотовичъ вѣчно ходилъ въ халатѣ, то Вухтичу было еще предоставлено въ утѣшеніе держать свою корову на госнодскомъ кормѣ. Василій Ивановичъ мало оказывадъ ночтенія учителю, ѣздилъ верхомъ на спинѣ ѳго, дразнилъ его языкомъ и нерѣдко швырялъ ему книгой прямо въ носъ. Если ate терпѣливый Вухтичъ и выйдетъ, бывало, наконепъ, изъ терпѣнія и схватится за линейку, Василій Ивановичъ кувыркомъ побѣжитъ жаловаться тятенькѣ, что учитель его такой-сякой, бьетъ-де его палкой и бранитъ... Тятенька спьяна раскрйчится на Вухтича: «Ахъ, ты сѣдой этакой песъ, й тебя кормлю и одѣваю, а ты у меня въ домѣ шумѣть задумалъ. Вотъ я тебя... смотри, по шеямъ велю выпроводить. Не давать коровѣ его сѣнаі...» А кумушки и приживалки окружатъ Василія Жвановича и начнутъ его утѣшать: «Ненаглядное ты наше красное солнышко; свѣтъ ты, наша радость, баринъ вы нашъ, позвольте ручку поцѣловать... Не слушайтесь, ягода, зодотой вы нашъ, хохла поганаго. Онъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4