— 251 — no тѣлу, и волосы на головѣ шевелятся... И все это тщетно! Да и къ чему это вее? зачѣмъ? Живешь, терзаешься, думаешь,— написалъ, и конецъ! къ бумагѣ приковались сладкія муки созданія—не воротить ихъ! унижены, въ темницу заперты мысли гордаго духа-создателя; высокія усилія творца земного, вызывающаго наспоръ силу природы, становятся дѣдомъ рукъ человѣчеекихъ!^—А люди, люди? Онипридутъ, слушаютъ, судятъ, какъ будто они судьи, какъ будто для нжхъ создаешь! Какре имъ дѣло, что мысль, принявшая на себя понятный имъ образъ, есть звено въ безконечной цѣпи мыслей и страданій; что минута, когда художникъ нисходитъ до степени человѣка, есть отрывокТк изъ долгой бодѣзненной жизни неизмѣримаго чуветва! А между тѣмъ приходитъ время—вотъ какъ теперь-—чувствуешь: перегорѣла душа, силы слабѣютъ, голова больна; все, что ни думаежь, все смѣшивается одно съ другимъ, все покрыто какою-то завѣсою... Ахъ, я бы хотѣлъ, Луиза, передать тебѣ послѣднія мысли и чуветва, которыя хранятся въ сокровищницѣ души моей, чтобы они не пропали!.. Но что я сльшу? Оъ этими словами Бетховенъ вскочилъ и сильнымъ ударомъ руки растворилъ окно, въ которое изъ ближняго дома неслись гармоническіе звуки. —«Я слышу!» воскликнулъ Бетховенъ, бросившись на колѣни и съ умиленіемъ нротянувъ руки къ раскрытому окну. —«Это симфонія Эгмонта!—такъ, я узнаю ее: вотъ дикіе крики битвы; вотъ буря страстей; она разгорается, кипитъ; вотъ ея полное развитіе—и все утихло; остается липгь лампада, которая гаснетъ, потухаетъ—но не навѣки... Снова—раздались трубные звуки: цѣлый міръ ими наполняется, и никт© заглушить ихъ не можетъ..» На блистательномъ' балѣ одного изъ вѣнскихъ министровъ толпы людей сходились и расходились. — Какъ жаль!—сказалъ кто-то:— театральныйкапельмейстеръБетховенъ умеръ и, говорятъ, не на что похоронить его. Но этотъ вопросъ потерялся въ толпѣ: всѣ прислушивались къ словамъ двухъ дииломатовъ, которые толковали о какомъто спорѣ, случившемся между кѣмъ-то во дворцѣ какого-то нѣмецкаго князя. Ен. В. Одоевскш. 74. ТАРАНТАСЪ. Василій Ивановичъ родился въ Казанской губерніи, въ деревнѣ Мордасахъ, въ которой родился и жилъ его отецъ, въ которой и ему было суждено и жить и умереть. Родился онъ въ восьмидесятыхъ годахъ и мирно развился подъ сѣнью отеческаго крова. Ребенку было привольно расти. Вѣгалъ онъ весело но господскому двору, погоняя кнутикомъ трехъ мальчишекъ, изображающихъ тройку лошадей, и постегивая весьма порядочно пристяжныхъ, когда онѣ недостаточно закидывали головы на сторону. Любилъ онъ также тѣшить вѣчный свой досугъ чуркомъ, бабками, свайкой и городками,. но главное основаніе системы его воспитанія закдючалось въ голубятнѣ. Василій Ивановичъ нровелъ лучшія минуты своего дѣтства на голубятнѣ, сманивалъ и ловилъ крестьянскихъ чистыхъ голубей, и пріобрѣлъ весьма обширныя свѣдѣнія касательно козырныхъ и турмановъ. Отенъ Васидія Ивановича, Иванъ Ѳедотовичъ, имѣлъ какъ-то несчастіе испортить себѣ въ молодости желудокъ. Такъ какъ поблизости доктора не обрѣталось, то какой-то сосѣдъ присовѣтовалъ ему прибѣгнуть, для поправленія здоровья, къ постоянному употребленію травничка. Иванъ Ѳедотовичъ до того пристрастился къ своему способу лѣченія, до того усиливалъ пріемы, что скоро пріобрѣлъ въ околоткѣ весьма недиковинную славу человѣка, пьющаго запоемъ. Co временемъ барскій запой сдѣладся постояннымъ, такъ что каждый день утромъ, аккуратно въ десять часовъ, Иванъ Ѳедотовичъ съ хозяйской точностыо былъ уже немножко взволнованъ, а въ одиннадцатьсовершенно пьянъ. А какъ пьяному человѣку скучно одному, то Иванъ Ѳедотовичъ окружидъ себя дурами и дураками, которые и услаждали его досуги. Торговалъ онъ, правда, себѣ и карлу, но карла пришелся слиш-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4