■ — 248 — тиста; огонь, который прежде пылалъ въ его быстрьш. аллегро и, постепенно усиливаясь, кипучеюлавою разливалсявъ полныхъ, огромныхъ созвучіяхъ, догасъсреди непонятныхъ диссонансовъ; а оригинальныя, шутливыя темы веселыхъ менуэтовъ превратилиеь въ скачки и трели, невозможныя ни накакомъинструментѣ. Бездѣ ученическое, недостигающеестремленіе къ эффектаиъ, не существующимъвъ музыкѣ; вездѣ какое-то темное, не понимающее себя чувство. И это былъ все тотъ же Бетховенъ, тотъ же, котораго имя, вмѣстѣ съ именами Гайдна и Моцярта, тевтонецъ произноситъ съ восторгомъ и гордостію! Часто, привѳденные въ отчаяніе безсмысдицею сочиненія, музыканты бросали смычки и готовы были спросить: не насмѣшка ли это надъ твореніяын безсмертнаго? Одни приписывали упадокъ его глухотѣ, поразившей Бетховена въ посдѣдніе годы его жизни; другіе —сумасшествію, также иногда омрачавшему его творческое дарованіѳ; у кого вырывалось суетное сожалѣніе; инойнасмѣшникъ вспоминалъ, какъ Бетховёнгь въ концертѣ, гдѣ разыгрывали его послѣднюю симфонію, совсѣмъ не въ тактъ размахивалъ руказіи, думая управлять оркестромъ и не замѣчая того, что позади его стоялъ настоящій капелыиейстеръ; но они скоро снова принимались за смычки и изъ почтенія къ прежней славѣ знаменитагосимфониста, какъ бы противъ водн, продолжали играть непонятное его произведеніе. Вдругъ дверь отворилась и вошелъ человѣкъ въ' черномъ сюртукѣ, безъ галстука, съ растрепаннымиволосами; глаза его горѣли, но то былъ огонь не дарованія; лижь нависшія, рѣзко обрѣзанныя оконечности лба являли необыкновенное развитіе музыкальнаго органа, которымъ такъ восхищался Галль, разсматривая голову Моцарта. «Извините, господа», сказалъ нежданный гость: «позвольте посмотрѣть вашу квартиру — она отдается внаймы...» Потомъ онъ заложилъ руки за спину и приблизилсякъ играющимъ. Присутствующіе съ цочтеніемъ уступили ему мѣсто; онъ наклонялъ голову то на ту, то на другую сторону, стараясь вслушаться въ ыузыку, но тіретно: слезы градомъ покатились изъ глазъ его. Тихо отошелъ онъ отъ играющихъ и сѣлъ въ отдаленный уголъ комнаты, закрывъ лицо свое руками; но едва смычокъ перваго скрипача завизжалъ возлѣ подставки на случайной нотѣ, прибавленной къ септимаккорду, и дикое созвучіе отдалось въ удвоенныхъ нотахъ другихъ инструментовъ, какъ несчастныйвстрененулся, закричалъ: «Я слышу! слышу!», въ буйной радости захлопалъ въ ладожи и затопалъ ногами. — Людвигь! - сказала ему молодая дѣвушка, вслѣдъ за нимъ вошедшая; —Людвигъ! пора домой. Мы здѣсь мѣшаемъ. Онъ взглянулъ на дѣвушку, понялъ ее и, не говоря ни слова, побрелъ за нею, какъ ребенокъ. На концѣ города, въ четвертомъ этажѣ стараго каменнаго дома, есть маленькая душная комната, раздѣленная перегородкою. Постель съ разодранныиъ одѣядомъ, нѣсколько дуковъ нотной бумаги, остатокъ фортеиіано—вотъ все ея украшеніе. Это было жилище, это былъ міръ безсмертнаго Бетховена. Во всю дорогу онъ не говорнлъ ни слова; но когда они нришди, Людвигъ сѣлъ на кровать, взялъ за руку дѣвушку и сказалъ ей: «Добрая Луиза! ты одна меня пониыаешь; ты одна меня не боишься; тебѣ одной я не мѣшаю... Тыдумаешь, что веѣ этигоспода, которые разыгрываютъ мою музыку, пошшаютъ меня: ничего не бывало! Ни одинъизъ здѣшнихъ господъ капельмейстеровънеумѣѳтъ дажеуправлять ею: имъ только бы оркестръ игралъ въ мѣру, а до музыки имъ какое дѣло! Они думаютъ, что я ослабѣваю; я даже замѣтиЛъ, что нѣкоторые изъ нихъкакъ будто улыбались, разыгрывая мой квартетъ: вотъ вѣрный признакъ, что они меня никогда не понимали; напротивъ, я теперь только -сталъ истяннымъ, великимъ музыкантомъ. Идучи, я придумалъ симфонію, которая увѣковѣчитъ мое имя; напшпу ее и сожгу всѣ прежнія. Въ ней я превращу всѣ законы гармоніи, найдуэффекты, которыхъ до сихъ поръ никто еще не подозрѣвалъ: я нострою ее на хроматической мелодіи дваднати литавръ; я введу въ нее аккорды сотни колоколовъ, настроенныхъпо различнымъкамертонамъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4