ssJjp:- — 242 амбара; отпряженный водъ, лѣниво лежащій возлѣ негоГ/ ЙЬе это для меня имѣетъ неизъяснимую прелесть, можетъбыть, оттого, что я уже не вижу ихъ, и что намъ мило все то, съ чѣмъ мы въ разлукѣ. Какъ бы то ни было, но даже тогда, когда бричка моя нодъѣзжада къ крыльцу этого домика, дужа иринимала удивительно пріятное и спокойноесостояніе; лошади весело подкатывали подъ крыльцо; кучеръ преспокойно слѣзалъ съ козелъ и набивалъ трубку, какъ будто бы онъ пріѣзжалъ въ собственный домъ свой; самый лай, который поднималн флегматическіе барбосы, бровки и жучки, бьръ пріятенъ моимъ ушамъ. Но болѣе всего мнѣ нравились самые владѣтели этихъ скромныхъ уголковъ, старички, старушки, заботливо выходившіе навстрѣчу. Ихъ лица мнѣ представляютсяи теперь, иногда въ шумѣ и толпѣ, среди модныхъ франтовъ, и тогда вдругъ на меня находитъ полусонъ, и мерещится былое. На лицахъ у нихъ всегда написана такая доброта, такое радушіе и чистосердечіе, что невольно отказываешься, хотя, но крайней ыѣрѣ, на короткое время, отъ всѣхъ дерзкихъ мечтаній и незамѣгно переходишь всѣми чувствами въ низменнуго буколическую жизнь. Я до сихъ поръ немогу нозабыть двухъ старичковъ прошедшаго вѣка, которыхъ— увы!—тенерьуже нѣтъ, но душа моя полаа еще до сихъ поръ жалости, и чувства мои странно сжимаются, когда воображу себѣ? что пріѣду со временемъ опять на ихъ прежнее, нынѣ опустѣлое жилище и увижу кучу разваливжихся хатъ, заглохшій прудъ, заросшій ровъ на томъ мѣстѣ, гдѣ стоялъ низенькій домикъ—и ничего болгЬе. Грустно! мнѣ заранѣе грустно! Но обратимся къ разсказу. Аѳанасій Ивановичъ Товстогубъ и жена его Пульхерія Ивановна Товстогубиха, по выраженію окружныхъ мужиковъ, были тѣ старики, о которыхъ я началъ разсказывать. Если бы я былъ живописецъ и хотѣлъ изобразить на полотнѣ Филемона и Бавкиду, я бы никогда не избралъ другого оришнала, кромѣ ихъ. Аѳанасію Ивановичу было шестьдесятъ лѣтъ, Пульхеріи Ивановнѣ пятьдесятъ пять. Аѳанасій Ивановичъ былъ высокаго роста, ходилъ всегда въ бараньемъ тулупчикѣ, покрытомъ камлотомъ, сидѣлъ согнувшись и всегда почти улыбался, хотя бы разсказывалъ или просто слушалъ. Пульхерія Ивановна была нѣсколько серьезна, почти никогда не смѣялась, но на лицѣ и въ глазахъ ея было написано столько доброты, столько готовности угостить васъ всѣмъ, что было у нихъ лучшаго, что вы вѣрно нашли бы улыбку ужъ черезчуръ приторною для ея добраго лица. Легкія морщины на ихъ лицахъ• были расположены съ такою пріятностію, что художникъ вѣрно бы укралъ ихъ. По нимъ можно было, ка^алось, читать всю жизнь ихъ, ясную, епокойную жизнь, которую вели старыя національныя, простосердечныя и вмѣстѣ богатыя фамиліи, всегда составляющія противоположностьтѣмъ низкимъ малороссіянамъ, которые выдйраются изъ дегтярей, торгашей, наполняютъ, какъ саранча,палатыи ирисутственныя мѣста, дерутъ послѣднюю копейку съ своихъ же земляковъ, наводняютъ Петербургъ ябедниками, наживаютъ, наконецъ, капитадъ и торжественно прибавляютъ къ фамиліи своей, оканчивающейся на о, слогъ es. Нѣтъ, они не были похожи на этихъ нрезрѣнныхъ и жалкихъ твореній, такъ же какъ и всѣ малороссійскія старинныя и коренныя фамиліи. Нельзя было глядѣть безъ участія на ихъ взаииную любовь. Они никогда не говррили другъ другу <ты», но всегда «вы»: вы, Аѳанасій Ивановичъ, вы, Пульхерія Ивановна. «Это вы продавили стулъ, Аѳанасій Ивановичъ?»—«Ничего, не сердитесь, Пульхерія Ивановна: это я». Комнаты домика были маленькія, низенькія, какія обыкновенно встрѣчаются у старосвѣтскихъ людей. Въ каждой комнатѣ была огромная печь, занииавшая почти третью часть ея. Комнатки эти были ужасно теплы, потомучто и Аѳанасій Ивановичъ, и Пульхерія Ивановна очень любили теплоту. Топки ихъ были всѣ проведены въ сѣни, всегда почти до самаго потолка наполненныя соломою, которую обыкновенно употребляютъ въ Малороссіи вмѣсто дровъ. Трескъ этой го-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4