— 222 — въ комнату въ то время, когда я уже надѣвадъ шапку; онъ, йазаюсь, не готовился къ отъѣзду; у него былъ Еакой-то принужденный, холодный видъ. — А вы, Максимъ Максимычъ, развѣ не ѣдете? — Нѣтъ-съ. — А что такъ? . — Да я еще коменданта не видалъ, а мнѣ надосдатькое-какія казенныявещи... — Да вѣдь вы же были у него? — Былъ, конечно,—сказалъ онъ, заминаясь:—да его дома не было... a я не дождался... Я цонядъ его: бѣдный старикъ въ первый разъ отроду, можетъ-быть, бросидъ дѣла службы для «собственной надобности», говоря языкомъ бумажнымъ— и какъ же онъ былъ награжденъ! — Очень жаль, —сказалъ я: —очень жаль, Максимъ Максимычъ, что намъ до срока надо разстаться. — Гдѣ намъ, необразованнымъ старикамъ, за вами гоняться!. . Вы—мододежь свѣтская, гордая; еще покамѣстъ подъ черкесскими пулями, такъ вы туда-сюда... а посдѣ встрѣтитесь, такъ стыдитесь и руку протянуть нашему брату. — Я не заслужилъ этихъ упрековъ, Максимъ Максимычъ. — Да я, знаете, такъ, къ сдову говорю; а впрочемъ, жедаю вамъ всякагосчастія и веселой дороги! . Мы простились доводьно сухо. Добрый Максимъ Максимычъ сдѣлался упрямымъ, сварливымъ штабсъ-кааитаномъ.И отчего? Оттого, что Печоринъ, въ разсѣянности иди отъ другой причины, протянудъ ему руку, когда тотъ хотѣлъ кинуться ему на шею. Грустно видѣть, когда юноша теряетъ лучшія свои надеждыи мечты, когда передъ нимъотдергиваетсярозовый флеръ, сквозь который онъ смотрѣлъ на дѣла и чувства человѣческія, хотя есть надежда, что онъ замѣнитъ старыя заблужденія новыми, не менѣе нреходящими, но зато не менѣе сдадкими... Но чѣмъ ихъ замѣнить въ лѣта Макеима Максимыча? Поневолѣ сердце очеретвѣетъ и душа закроетея... Я уѣхалъ одинъ. Л&ртнтовз. 69. МЕРТВЫЯ ДУШИ. а) Плюшкинъ Сдѣдавъ одинъ иди два поворота, серой нашъ очутился, наконецъ, нередъ самымъ домомъ, который показался теперь еще печадьнѣе. Зеленая пдѣсень уже докрыла ветхое дерево на оградѣ и воротахъ. Тодпа строеній: людскихъ, а,мбаровъ, погребовъ, видимо ветшавшихъ, наподняла дворъ; воздѣ нихъ направои налѣво видны быди ворота въ другіе дворы. Все говорило, что здѣсь когда-то хозяйство текло въ обширномъ размѣрѣ, и все гдядѣло нынѣ пасмурно. Ничего не замѣтно было оживляющаго картину: ни отворявпшхся дверей, ни выходившихъ откуда-нибудь людей, никакихъ живыхъ хлопотъ и заботъ дома. Тодькѳ одниглавныя ворота были растворены, и то потому, что въѣхалъ мужикъ съ нагруженною тѳлѣгою, покрытою рогожею, показавшійся какъ бы нарочно для оживленія сего вымершаго мѣста: въ другое время ц они были заперты наглухо, ибо въ желѣзной петдѣ виеѣлъ замокъ-исполинъ. У одного изъ строеній Чичиковъ скоро замѣтилъ какую-то фигуру, которая начала вздорить съ мужакомъ, нріѣхавшимъ на телѣгѣ. Долго онъ не могъ распознать, ка^ кого пола быда фигура: бабаилимужикъ. Платье на ней было совершенно неопредѣленное, похожее очень на женскій капотъ, на головѣ колпакъ, какой носятъ деревенскія, дворовыя бабы; только одинъ голосъ показался ему нѣскодько сиплымъ ддя женщины. «Ой, баба!» иодумадъ онъ про себя, итутъже прибавилъ: «ой, нѣтъ!— Еонечно баба!» наконецъсказалъ онъ,-разсмотрѣвъ попристальнѣе. Фигура, съсвоей стороны, гдядѣла на него тоже пристадьно. Казалоеь, гость былъ для нея въ диковинку, нотому что она осмотрѣла не только его, но и Оелифана, и лошадей, начиная съ хвоста и до морды. По висѣвшимъ у нея за поясомъ ключамъ и по тому, что она бранила мужика довольно ионосными сдовами, Чичиковъ заключидъ, что это, вѣрно, ключнида. —Поедушай, матущка,—сказалъ онъ, выйдя изъ брички: — что баринъ?..
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4