221 Максимъ Максимычъ стадъ его упрашивать остаться съ нимъ еще часа два. «Мы славно пообѣдаемъ», говорилъ онъ: «у меня есть два фазана; а кахетинское здѣсь' прекрасное... разумѣется, яе то, что въ Грузіи, однако дучшаго сорта... Мы ноговоримъ... Бы мнѣ разскажете прѳ свое житье въ Петербургѣ... А?..» — Право, мнѣ нечегоразсказывать, дорогой Максимъ Максимычъ... Однако, прощайте, шнѣ пора... я спѣшу... Благодарю, что не забыли...—прибавилъ онъ, взявъ его за руку. Старикъ нахмурилъ брови... Онъ былъ опечаленъи сердитъ, хотя старалеяскрыть это. «Забыть!> проворчадъ онъ: «я-то не забылъ ничего... Ну, да Богъ съ вами... Не такъ я думалъ съ вами встрѣтиться...» —Ну, полно, полноі —сказалъ Печоринъ, обнявъ его дружески: —неужели я не тотъ же? Что дѣлатьі всякому своя дорога. . . Удастсяли еще встрѣтиться—Богъ знаетъ!.. Говоря это, онъ уже сидѣлъ въ коляскѣ, и ямщикъ ужъ началъ подбирать вожжи. — Постой, постой!—закричалъ вдругъ Максимъ Максимычъ, ухватясь за дверды коляски: —совсѣмъ было забылъ... У меня остались ваши бумаги, Григорій Александровичъ... я ихъ таскаю съ собой,.. дуМадъ найтивасъ въ Грузіи, а вотъ гдѣ Богъ далъ свидѣться... Что мнѣ съ ними дѣлать?.. — Что хотитеі—отвѣчалъ Печоринъ.— Прощайте... — Такъ вы въ Персію?.. а когда вернетесь?..—кричалъ вслѣдъ Максимъ Максимычъ. Коляска была уже дадеко, но Печоринъ сдѣладъ знакъ рукою, который можно было перевести слѣдующимъ образомъ: врядъ ди, да и не зачѣмъ! Давно уже не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колесъ по кремнистой дорогѣ, а бѣдный старикъ еще стоядъ на томъ же мѣстѣ въ глубокой задумчивости. «Да», сказалъ онъ наконецъ, стараясь принять равнодушный видъ, хотя слеза досады по временамъ сверкала на его рѣсницахъ: «конечно, мы были нріятели —ну, да что пріятели въ нынѣшнемъ вѣкѣ!.. Что ему во мнѣ? Я не богатъ, не чиновенъ, да и по лѣтамъ совсѣмъ ему не нара... Вишь, какийъ онъ франтомъ сдѣлался, какъ побывалъ опять въ Петербургѣ... Что за коляска! сколько поклажи!.. и лакей какой гордый!..» Эти слова были произнесены съ иронической улыбкой. «Скажите», продолжалъ онъ, обратясь ко мнѣ: «ну, что вы объ этомъ думаете?.. ну, какой бѣсъ несетъ его теперь въ Персію?.. Омѣшно, ейБогу, смѣшно! Да я всегда зналъ, что онъ вѣтреный человѣкъ, на котораго недьзя надѣяться... А, право, жаль, что онъ дурно кончитъ... да и нѳльзя иначе!.. Ужъ я всегда говорилъ, что нѣтъ проку въ томъ, кто старыхъ друзей забываетъ!..» Тутъ онъ отвернулся, чтобы скрыть свое волненіе, и пошелъ ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматриваетъ колеса, тогда какъ глаза его поминутно наполнялись слезами. — Максимъ Максимычъ, —сказалъ я, подошедши къ нему: —а что это за бумаги вамъ оставилъ Печоринъ? — А Богъ его знаетъ!.. какія-то записки.. . — Что вы изъ нихъ сдѣлаете? — Что? Я велю надѣлать патроновъ. — Отдайте ихъ лучше мнѣ. Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ, проворчалъ что-то сквозь зубы и началъ рыться въ чемоданѣ; вотъ онъ вынулъ одну тетрадку и бросилъ ее съ презрѣніемъ па землю; потомъ другая, третья, десятая имѣли ту же участь; въ его досадѣ было что-тодѣтское; мнѣ стало смѣшно и жалко... — Вотъ онѣ всѣ, —сказалъ онъ: —поздравляю васъ съ находкого. ' — Ия могу дѣлать сънимивсе, чтохочу? — Хоть въ газетахъ печатайте. Какое мнѣ дѣло... Что, я развѣ другъ его какой или родственникъ?.. Правда, мы жили долго подъ одной кровлей... Да мало ли съ кѣмъ я не жилъ. Я схватилъ бумаги и поскорѣе унесъ ихъ, боясь, чтобъ штабсъ-капитанъне раскаялся. Скоро пришли намъ объявить, что черезъ часъ тронется оказія; я ведѣлъ закладывать. Штабсъ- капитанъ вошелъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4