^¥v 205 — начались безпрерывные молебны; здоровые и больные стекались со всѣхъ концовъ Москвы, заражади другъ друга и, разнося смерть no домамъ своимъ, гибли цѣдыми семействами. Въ это-то бѣдственное время, рано поутру, 15 сентября,- тащиласі. шагомъ по болыпой ярославской дорогѣ телѣга, запряженная тройкою лошадей; въ ней сидѣлъ купецъ въ синемъ кафтанѣ тонкаго сукна, сверхъ котораго наброшена была дорогая лисья шуба. Съ перваго взгляда на его бѣлую, какъ снѣгъ, бороду и высокій лобъ, покры-дай морщинами, можно было подумать, что онъ доживаетъ осьмой десятокъ; но яшзнь, которая горѣла въ его глазахъ, по временамъ грустныхъ и задумчивыхъ,- его прямой и видный станъ, не совсѣмъ поблекшія щеки, —все дрказывало, что не лѣта, a rope провело эти глубокія морщины на лицѣ и покрыло преждевременной сѣдиною его голову. — Вотъ ужъ солнышко и пригрѣвать стало,—сказалъпроѣзжій, спуская съ плечъ свою шубу. —Эй, другъ сѳрдечный!—продолжалъ онъ, обращаясь къ ямщику: — ты ужъ верстьь четыре ѣдешь шагомъ. Не пора ли рысцой? — Постой, хозяинъ,—отвѣчалъ ямщикъ: выберемся на горку, такъ и рысью ноѢдемъ. Да что ты больно торопишься? Теперь всѣ норовятъ изъ Москвы, а въ Москву охотниковъ мало. — А ты давно ли быдъ въ Москвѣ?— спросилъ купецъ. — Да вотъ ономнясь, дней пятокъ назадъ, возилъ ростовскаго купца. — Ну что, полегче ли тамъ стало? —Куда легче!Такой моръ, что и сказать нельзя! Такъ, слышь ты, варомъ и варитъ. Гробовъ не успѣваютъ дѣдать. — Боже мой! Боже мой!—прошептадъ купецъ: —не накажн меня по грѣхамъ моимъ! — Прогнѣвали мы Госцода, —продолагалъ ямщикъ. —■ А слышалъ ли ты, хозяинъ: на Варварскихъ воротахъ явился образъ Боголюбской Божіей Матери? — Нѣтъ, не слыхалъ. — Я въ прошлый разъ ходидъ самъ ему свѣчу поставить. Господи, Боже мой! народу-то, народу! Такъ другъ друга ш давятъ! А говорятъ, стали мереть нуще прежняго. — И не диво, любезный! Вѣдь эта бодѣзнь пристаетъ... Ну, теперь дорога пошла подъ горку, —продолжалъ купецъ. — Пріударь-ка, голубчикъ! — Погоди, хозяинъ. Выберемся изъэтого села, такъ поѣдемъ; вишь, по улицѣ-то грязь какая; вовсе дороги нѣтъ. Проѣзжіе въѣхади въ село Пушкино. Кой-гдѣ лаяли тощія собаки, и заморенные голодомъ телята бродили по улицѣ; но нигдѣ не слышно было голоса чеювѣческаго; ни одна труба не дымилась: все было мертво и тихо, какъ въ глубокую полночь. — Что это, любезный? —спросилъ купецъ. — Иль еще по домамъ всѣ спятъ. Еажись, солнышко высоко. — Какой спятъ!—отвѣчалъ ямщикъ, покачивая головою. — Все Пушкино вымерло. —Возможно ли? Неужели веѣ до одного? — Всѣ, отъ мала до велика; во всемъселѣ живой души не осталось. — Всѣ до одиого! —повторилъ купецъ вполголоса. —Быть-можетъ, въ этой избѣ дня три тому назадъ отецъ любовался своей семьею... мать няньчила дѣтей своихъ... — А теперь,—прервалъ ямщикъ: —и: воротъ-то притворить некому. Тутъ жилъ мой кумъ Ѳаддей, мужикъ богатый, а. семья-то какая была! Шестеро сыновейг молодецъ къ молодцу. Недѣли двѣ тому назадъ всѣ были здоровехоньки; а какъ въ посдѣдній разъ я проѣзжалъ, такъ,. гдяжу, горемычный старикъ одинъ, какъ перстъ, сидитъ на завалинкѣ. Онъ что-та хотѣлъ мнѣ сказать вдогонку, да вдругъ покатился, заетоналъ и тутъ ate при мнѣ Богу душу отдадъ. Миновавъ длинный порядокъ крестьянскихъ дворовъ, проѣзжіе стали приближаться къ деревенской околицѣ. Изъ крайней избы, высунувшись до подовины въ окно, смотрѣла на удицу крестьяяская баба, повязанная бѣлымъ ндаткомъ. — Славатебѣ, Господи!—сказалъпроѣзжій:—насилу-тоувидѣли яшвого человѣка.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4