115.— Жамъ чарку поднесъ меду пѣннаго; А боярыня его бѣлолицая Поднесла намъ на блюдѣ серебряномъ Лолотенце новое, шелкомъ шитое. ІУгощали насъ три дня, три ночи, Ж все сдушали—не наслушались. I Не сіяетъ на небѣ солнцѳ красное, Не любуются имъ тучки синія: To за трапезой сидитъ во златомъ вѣнцѣ, Оядитъ грозный царь ИванъВасильевичъ. Позади его стоятъ стольники, Оупротивъ его все бояре да князья, По бокамъ его все опричники; И пируетъ царь во славу Вожію, Въ удовольствіе свое и веселіе. Улыбаясь, царь новелѣдъ тогда Вина сладкаго заморскаго Нацѣдить въ свой золоченый ковшъ Ж поднесть его опричникямъ. —• И всѣ пили, царя славили. Лишь одинъ изъ нихъ, изъ опричниковъ, Удалой боецъ, буйный молодецъ, Въ золо^гожь ковшѣ немочилъ усовъ; Опустилъ онъ въ землю очи темныя, Опусйілъ головуіпку на широку грудь^— А въ груди его была дума крѣпкая. Вотъ нахмурилъ царь брови черныя И навелъ на него очи зоркія. Словно ястребъ взглянулъ съ высоты небесъ 'На младого голубя сизокрылаго— Да не поднялъ глазъ нолодой боецъ. Вотъ объ землю царь стукнулъ палкою, Ж дубовый полъ на подчетверти ■Онъ желѣзнымъ пробилъ оксінечникомъ— Да не вздрогнулъ и тутъ молодой боецъ. Вотъ промолвилъ царь слово грозное— И очнудся тогда добрый молодецъ. «Гей ты, вѣрный нашъ слуга, Кирибѣевичъ, Аль ты душу затаилъ нечестивую? Ади славѣ нашей завидуешь? Али служба тебѣ честная прискучила? Еогда всходитъмѣсяцъ—звѣзды радуются, Что ■ свѣтлѣе имъ гулять по поднебесью; А которая въ тучку прячется— Та стремглавъ на землю падаетъ... Неприлично же тебѣ, Кирибѣевичъ, Царской радостью гнушатися; А изъ роду ты вѣдь Скуратовыхъ И семьею ты вскормленъ Мажотиной!».. Отвѣчаетъ такъ Кирибѣевичъ, Царю гроз&Ому въ поясъ кланяясь: —Государь ты нашъ, Иванъ Васильевичъ! Не кори ты раба недостойнаго: Сердиа жарйаго не залить виномъ, Думу черную—не запотчевать! А нрогнѣвалъ я тебя—вояя царская! Прикажи казнить, рубить годову; Тяготитъ она плечи богатырскія И сама къ сырой землѣ она клонится. И сказалъ ему царь Иванъ Васильевичъ: «Да объ чемъ тебѣ, молодцу, кручиниться? Не истерся ли твой парчевой кафтанъ? Не измялась ли шапка соболиная? Не казна ли у тебя ноистратилась? Иль зазубрилась сабля закаденная? Или конь захроиалъ худо-кованный? Или съ ногъ тебя сбилъ на кулачномъ бою, На Москвѣ-рѣкѣ, сынъ купеческій?» Отвѣчаетъ такъ Кирибѣевичъ, Покачавъ головою кудрявою: —^ Не родилась„та рука заколдованная Ни въ боярскомъ роду, ни въ купеческомъ! Аргамакъ мой степной ходитъ весело; Какъ стекло горитъ сабля вострая; А На праздничный день, твоей милостыо, Мы не хуже другого нарядимся. — Какъ я сяду, поѣду на лихомъ конѣ За Москву-рѣку покататися, Кушачкомъ подтянуся іпелковымъ, Заломлю на-бочокъ шапку бархатную, Чернымъ соболемъ отороченную,— У воротъ стоятъ у тесовыихъ Красны дѣвушки да молодушки, И любуются, глядя, перѳшептываясь; Лишь одна не глядитъ, не любуется, Иолосатой фатой закрывается... —На святой Руси, нашей матушкѣ, Не найти, не сыскать такой красавицы: Ходитъ плавно—будто лебедушка, Смотритъ сладко—какъ голубушка, Молвитъ слово—соловей поетъ. 8*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4