— 92 — этихъ сдовахъ тигры падаютъ къ его ногамъ: одинъ, объятый ужасомъ, бросаетъ «вое оружіе; другой, обнимая его колѣни, орошаетъ ихъ слезами. Великій человѣкъ, окруженный убійцами, казался могущественнымъ царемъ, обожаемымъ его подданными. Бемъ, ожидавшій во дворѣ своей жертвы, взбѣгаетъ вверхъ, негодуя на медленность злодѣянія. Онъ хочетъ торопить удары нерѣшительныхъ убійцъ и—видитъ ихъ, трепетныхъ,у ногъ героя. Онъ одинъ не былъ тронутъ этимъ умилительнымъ ^рѣлищемъ; онъ одинъ, недоступный жадости, думалъ, что совершитъ преступленіе и измѣнитъ Медичи, если хоть малѣйшее угрызеніе совѣсти закрадется въ его душу. Сквозь толпу солдатъ онъ пробѣгаетъ быстрыми шагами. Еолиньи неустрашимо ожидаетъ его; и вскорѣ яростное чудовище вонзаетъвъ него свой мечъ, отвращая глаза, какъ бы страшась, что отъ единаго взгляда величественнагостарца содрогнется его рука и застынетъвъ жилахъ мужество. Таковъ былъ нечальный жребій знамеяитѣйшаго француза. Его оскорбляютъ, надъ нимъ ругаются даже послѣ его смерти. Его тѣло пронзенное ударами и лишенное могилы, стало добычею хищныхъ птицъ. Его годову повергли къ стопамъ Медичи—побѣда, достойная ея самой и ея сына. Медичи приняла ее равнодушно, не выкзаывая радости при уснѣхѣ своего мщенія, безъ угрызенія, безъ удоводьствія, владѣя своими чувствами, какъ привыкшая къ подобнымъ дарамъ. 18. МЕ С С I А Д А. АББАДОНА (Ш&СНЬ 2). Сумраченъ, тихъ, одинокъ на ступеняхъ подземнаго трона Зрѣлся отъ всѣхъ удаленъ серафимъ Аббадона. Вечальной Мыслью бродилъ онъ въ минувшемъ: грозно вдали передъ взоромъ, Сыутнымъ, потухшимъотъ тялжія, тайныя скорби, являлись Мука на"мукѣ, темная вѣчности бездна. Онъ вспомнилъ Прежнее время, когда- онъ, невинный, былъ другъ Абдіила, Овѣтлое дѣло свершившаго въ день возмущенья предъ Вогомъ: Къ трону Владыки одинъ Абдіилъ, не прелыценъ, возвратился. Другомъ влекомъ, ужъ почти улеталъ отъ враговъ Аббадона; Вдругъ Сатана ихъ настигъ, въ колесницѣ, гремя и блистая; Звучно торжественнымъкіикомъ зовущихъ грянуло небо; Съ шумомъ помчалися рати мечтой божества упоенныхъ.— Ахъ, Аббадона, бурей безумцевъ отъ друга оторванъ, Мчится, не внемля прискорбной, грозящей любви Абдіила;' Тьмой божества отуманенъ, взоровъ молящихъ не видитъ; Другъ позабытъ: въ торжествѣ -къ иолкамъ Сатаны онъ примчался. Мраченъ въ себя погруженъ, пробѣгалъ онъ въ мысляхъ всю новѣсть Прежней, невинныя младости: мыслидъ объ утрѣ созданья. Вкупѣ и вдругъ сотворилъ ихъ Создатель. Въ восторгѣ рожденья Всѣ вопрошали другъ друга: скажи, серафимъ, братъ небесный, Кто ты? откуда, прекрасный? давно ль существуешь и зрѣлъ ли Прежде меня? О, повѣдай, что ыысдишь? Намъ вмѣстѣ безсыертье! Вдругъ изъ дали свѣтозарной на нихъ благодатью слетѣла Божія слава; узрѣлн все ' небо, шумящее сонмомъ Новосозданныхъ для жизни; къ Вѣчному облако свѣта Ихъ вознесло и, завидѣвъ Творца, возгласили: Создатель! Мыели о пронідомъ тѣснидись въ душѣ Аббадоны, и слезы, Горькія сдезы бѣжали потокомъ по впалымъ ланитамъ. Съ трепетомъ внялъ онъ хулы Сатаны й воздвигся, нахмуренъ; Тяжко вздохнудъ онъ трикраты—такъ въ битвѣ кровавой другъ друга Братья сразившіе тяжко въ томленьѣ кончины вздыхаютъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4