— 91 — исподнейі Прими твоего новаго владыку: онъ приноситъ тебѣ духъ нёсокрушимый, неизмѣняемый ни временемъ, ни мѣстомъ. Этотъ духъ устраиваетъ въ себѣ самомъ свое собственное жилище; онъ можетъ въ себѣ самомъ сотворить изъ неба адъ, изъ ада небо. Гдѣ бы я нинаходился, я всегда одинъ и тотъ же, какимъ долженъ быть; и здѣсь я могу всего достигнуть: не могу только равняться Творцу міра, владѣющему громомъ... Здѣсь, по крайней мѣрѣ, мы будемъ свободны: не для того, конечно, Всемогущій сотвормъ это мѣсто, чтобы завидовать намъ. Онъ не изгонитъ насъ отсюда, мы можемъ спокойно здѣсь господствовать. Быть властелиномъвъ аду доетойно гордаго духа. Лучше царствовать въ аду, чѣмъ оставаться рабомъ въ небесахъ*. Образъ Сатаны сохранялъ еще слѣды нервобытнаго блеска. Померкшій въ своей славѣ, побѣжденный и низверженный, онъ все еще являлъ въ себѣ надшаго архангела. Солнце, только что показавшееся на горизонтѣ и чуждое лучей, бросаетъ свои взорысквозь туманныйвоздухъ, илн, заслоненное луною, въ мрачномъ затменіи проливаетъ на зенлю блѣдный свѣтъ свой: такъ затмившійся въ паденіи превышалъ всѣхъ своихъ сообщниковъ гордый архангелъ. Молнія избраздила лицо его мубокнми язвами; на увядшихъ ланитахъначертанабыла тревога. Но, изъ-нодъ нависшихъ бровей, упорное мужество, несокрушимаягордостьподстерегаютъминуту мщенія. Взгдядъ его былъ суровый, и однакожъ въ немъ выражались знаки состраданія и угрызеній совѣсти, когда Сатана взиралъ на соучастняковъ или послѣдоватедей его преступлѳнія: нѣкогда онъ видѣлъ ихъ дучезарными и блаженными, а тѳперь они обречены на вѣчную муку! миріады духовъ, но его винѣ, лишились неба,—по его возстанію, изверніены изъ области безсмертной славы! Но и померкшіе въ славѣ, они остались вѣрны злополучію своего вождя. Такъ, когда небесный огонь опаляетъ вершину и вѣтви лѣсныхъ дубовъ и горныхъ сосенъ, ихъ величественные, хотя и обнаженные, стволы стоятънепокодебимона сожженной землѣ. 17. ГЕНРІАДА. СМЕРТЬ АДМИРАЛЛ , колиньи (нъснь 2). Колиньи нзнывалъ въ объятіяхъ покоя, и обманчивый сонъ, кропилъ его своею росою. Внезапно страшный, тысячегласный шумъ исторгаетъего чувства изъсладостной тишины. Онъ встаетъ, онъ смотритъ, онъ видитъ, какъ со всѣхъ сторонъ снѣшатъ къ нему убійцы; онъ видитъно. всюду факелы и opyade, свой дворецъ въ огнѣ, весь народъ въ тревогѣ, своихъ служителей" окровавленныхъ, задыхающихся отъ пламени, толпы убійцъ, разгоряченныхъ убійствомъ и восклицающихъ громкимъ голосомъ: «не щадите никого: такъ повелѣваетъ Богь, Медичи и король!» Онъ слышитъ имя Колиньи, онъ примѣчаетъ вдали юнаго Телиньи, любовыо своею пріобрѣтшаго сердце и руку его дочери, Телиньи—надежду его партіи, честь его семейства: окровавленный, истерзанный, влекомый солдатами, Телиньи простираетъ къ нѳму руки и требуетъ мщенія. Злополучный герой, безъ оружія4 и защиты, видя неизбѣжность гибели, которая останется неотомщенною, рѣшился умереть, по крайней мѣрѣ такъ, какъ онъ жилъ—въ полнотѣ своей славы и добродѣтели. Многочисленная толпа убійцъ уже готова была сокрушить дверь зады, въ kotoрую они встунили: Колиньи самъ отворяетъ ее и предстаетъ предъ ниии съ яснымъ взоромъ и величественнымъ челомъ. Таковъ являлся онъ въ битвахъ, когда, енокойный, владѣя своимъ мужествомъ, онъ прекращалъ или ускорялъ сѣчу. При этомъ трогательномъ видѣ, при атомъ величественномъ зрѣлищѣ, почтеніе объемлетъ изумленныхъ убійяъ; ихъ ярость сдеряіана непонятною имъ силою. «Товарищи», говоритъ имъ Колиньи, «кончите ваще дѣло и моейоледенѣлой кровыо оскверните этй сѣдые волосы, которые судьба войны щадила цѣлыя сорокъ-лѣтъ. Разите, не страшитесь ничего, Колиньи прощаетъ вамъ: моя жизнь ничтожна, отдаю ее вамъ... хотя мнѣ лучше хотѣлось бы лишиться ея, сраніаясьза васъ...» При
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4