— 397 — и болыпіе и малые, отвѣчаютъ топько за чиототу намѣреній и за усердіе исполненія, а не за послѣдствія своего труда, которыя въ волѣ Провидѣнія. Кромѣ внутренняго достоинства, характериотика Людовика IX весьма замѣчательна по внѣшней формѣ своей, ипи изложенію. Особенности слога Грановскаго, вмѣстѣ съ другими его качествами, какъ человѣка и какъ профессора, основательно указаны покойнымъ П. Н. Кудрявцевымъ. Прилагаеиъ это указаніе, служащее также примѣромъ очень хорошей характеристики. „Въ Грановокомъ соединялись два качества, которыя не чаото встрѣчаются вмѣотѣ: умъ его былъ столько же ясный и живой, сколько и основательный. Его не удовлетворяло поверхностное внаніе нредмета, первое знакомство съ нимъ. Его не пугали самыя трудньш задачи науки; онъ любилъ брать ихъ „съ боя" (какъ самъ же онъ выразился въ одной своей статьѣ), но не довольствовался своею первою побѣдою. Не осталавдиваясь на первомъ полученномъ успѣхѣ, онъ находилъ въ немъ лишь новыя побужденія къ тому, чтобы усилить ванятія предметомъ. Чѣыъ больше знакомился онъ съ вопросомъ, тѣмъ больше любилъ углубляться въ него. Однажды выработанная мысль не принимала въ немъ навсегда неподвижную форму, закрытую для всякаго дальнѣйшаго развитія. Каждое новое изслѣдованіе, соприкасающееся съ предметомъ его занятій, наводило его на новыя соображенія. Оттого не рѣдко спучалось, что Грановскій, уже обдумавши «вой собственный планъ, или отказывался отъ него, или отлагалъ на неопредѣленное время его исполненіе, находя, что онъ еще не довольно ооотвѣтствовалъ совремешшмъ требованіямъ науки. Время, между тѣмь, наводило нашего ученаго на другіе вопросы, и возбуждѳнная ими любознательность вызывала его на новыя занятія. Такимъ образомъ, нѣеколько обширныхъ ллановъ, задуманныхъ имъ еще во время пребыванія за гранищею, оетались неисполнѳнными, . хотя для нихъ заготовлено уже было много иатеріаловъ. Въ эту раннюю эпоху одною изъ пюбимыхъ его темъ была, напримѣръ, исторія германскихъ учрежденій на римсвихъ земляхъ. Эта задача обнимала въ себѣ почти всѣ начала новаго европейскаго общества. Она вытекала прямо изъ домашнихъ научныхъ занятій Грановскаго; она состояла въ тѣоной связи со многими жизненными для него вопросами философическаго свойства; она, казалось, имѣла за себя ручательство свѣжаго и бодраго таланта, который не отказывается легко отъ своей мысли, и однако ооталась невыполненною, потому что, когда наступило время исполненія, молодого ученаго сильно ванимали уже многіе другіе научныѳ интересы, и прежде задуманный планъ не удовпетворялъ болѣе, возвысившимся требованіямъ ума его. „Съ необыкновенною живостію переходя отъ одного вопроса науки къ другому, Грановскій никогда, впрочемъ, не тѳрялъ изъ виду прежнихъ задачъ; напротивъ, онъ часто возвращапся къ нимъ съ новымъ воодушевженіемъ, но зато и съ большею взыскательностью къ самому себѣ. Не довольно было, чтобы мысль много ванимала его: онъ не прежде приступапъ къ литературной обработкѣ ея, какъ давши ей созрѣть въ себѣ и достигнувъ яснаго пониманія ѳя въ самыхъ подробностяхъ. Выработанная напередъ яснооть мысли избавляла его отъ излишества словъ при ея выраженіи. Грановскій былъ вовсе чуждъ этого литературнаго легкомыслія, которое спѣшитъ всякую спучайно навернувшуюся мысль тотчасъ передать публикѣ. Онъ самъ хотѣлъ всегда оставаться первымъ отвѣтчикомъ за свои идеи и былъ самымъ строгимъ ихъ судьею. Читающая публика, правда, много іеряла въ обиліи матеріала отъ этой взыскательнооти автора къ самому себѣ; но зато она привыкла обращаться къ нему тѣмъ съ большимъ довѣріемъ.- Она была увѣрена напередъ, что въ сочивеніи или даже въ небольшой журнапьной статьѣ, подписанной именемъ Грановскаго, не встрѣтитъ ничего скороспѣлаго, необдуманнаго, парадоксальнаго; она знала заранѣе, что въ подобномъ чтеніи найдетъ для себя много поучительнаго, и охотно возвращалась къ нему по нѣекольку разъ. Мы знаемъ по многимъ опытамъ, какъ всегда великъ былъ запросъ на тѣ книжки журнаповъ, .въ которыхъ помѣщались статьи Грановскаго. Въ ту эпоху нашей литературы, когда особенно много пиоалось съ плеча, когда наиболѣе чувствовали недостатокъ твердой мысли, сочиненія Грановскаго составляли одно изъ самыхъ отрадныхъ исключеній. Но мы не сомнѣваемся, что и въ лучшее ея время они также останутся образцовыми во многихъ отношеніяхъ. „Говоря о Грановскомъ, какъ о писателѣ, не надобно забывать также его въ высокой степени симпатичную природу, постоянно обращенную ко всѣмъ живымъ явленіямъ въ современности. Можно сказать, что ни одно замѣчательное явленіе въ умственномъ мірѣ и въ общественномъ быту не ускользапо отъ его внимавія. Мысль егоустремлялась всюду, гдѣ только находила слѣдъ человѣческой дѣятельнооти. Онъ любилъ олѣдить за человѣкомъ на всѣхъ степеняхъ его развитія безъ различія мѣста и времени. Оамыя отверженныя породы людей не оставались чужды его симпатическому сердцу. Неутомимо слѣдя за успѣхами гражданственноети подъ всѣми географическими широтами, онъ не обходилъ, впрочемъ, и тѣхъ странъ, которыя оетались за предѣлами ея распространенія, и вездѣ пытливо доискивался причинъ гражданскаго заотоя. Нѣкоторыѳ читатели быпи очень изумлены, увидѣвъ лапечатанное въ одномъ журналѣ съ именемъ Грановскаго чтеніе „Объ Океаніи и ея жителяхъ"; съ какой стати было ему говорить объ Океанш? какимъ образомъ мысль историка могла быть завпечена въ такую неиоторическую страну? Дѣпо, однако, объясняется очень просто. Гдѣ только находилось какое-нибудь пюдское общество, тамъ непремѣнно хотѣла присутствовать и неутомимая мысль нашего ученаго. Когда одни народы такъ неуклонно идутъ впередъ въ своемъ развитіи—спраши-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4