— 386 — ненія, помѣшательство, бывшее слѣдствіемъ его несчастія, наконецъ—приготовленное ему вѣнчаніе въ Капитоліи и смерть постигшая его иочти накануыѣ этого торжества, всѣ эти необыкновенныя обстоятельства дѣлали Тасса въ глазахъ Батюшкова однимъ изъ тѣхъ великнхъ своими дарованіями несчастлявцевъ, которые погибаютъ прежде в])емени въ борьбѣ съ несправедливостыо безпощадной судьбы. Въ своей собственной жизни Батюшковъ находилъ аналогіи съ горестною участью италіанскаго поэта: и онъ, подобно Тассу, рано лишился матерж, и онъ имѣлъ столкновенія съ литературными непріятелями и потерпѣлъ оскорблеиія на слуиіебномъ поприщѣ, наконецъ—и онъ не нашелъ живительнаго сочувствія къ своей любви въ самую трудную пору своей жизнн; какъ несчагтія, испытанныя Тассомъ, довели его до состоянія мрачной меланхолія, граничившей почти съ поыраченіемъ разсудка, такъ и у Батюшкова не разъ бывали тягостные иеріоды хандры, которая—казалось ему—должна разрѣшиться потерею самосознанія; воспоминаніе объ участи его матери, скоичавшейся въ состояніи умопомѣшательства, быть-можетъ, нодсказывало ему предчувствіе печальнаго конца. И вотъ, въ ту пору жизни, когда ноэтъ окончательно постигъ тщету своей юношеской мечты о счастіи, когда жизненный опытъ научилъ его не вѣрить той философіи наслажденія, что соблазняла его въ молодые годы, ему сталъ ясенъ весь трагизмъ жизни Тасса и, вмѣстѣ съ тѣмъ, весь трагизмъ его собственнаго жестокаго разочарованія. Тогда-то и созданъ былъ «Умирающій Тассъ», и представленный въ .этой элегіи поэтической образъ пѣвца Іерусалима, безвременно погибающаго съ надеждой найти успокоеніе лишь въ иномъ лучшемъ мірѣ, —явился какъ бы воплощеніемъ души самого натего поэта, въ цвѣтѣ лѣтъ изнемогшаго въ жизненной борьбѣ и обрапщющаго къ Провидѣнію свои послѣднія унованія. Не подлежитъ сомнѣнію, что отъ самаго рожденія чБатіошковъ носилъ въ себѣ зародыши грознаго наслѣдственнаго недуга; этимъ, быть-можетъ, объясняется и та податливость, съ которою онъ воспринялъ въ себя раснространенныя въ его время вѣянія разочарованяости. Послѣ" того, какъ любовь его осталась безъ отвѣта, душевное состояніе его становится все тревожнѣе и мрачнѣе: онъ какъ будто нигдѣ не находитъ себѣ мѣста; недовольный военною службой въ провинціальной глуши, онъ покидаетъ ее, ѣдетъ въ Москву, затѣмъ переселяется въ Петербургъ, преднринимаетъ поѣздку на югъ Россіи и здѣсь, въ Одессѣ, получаетъ извѣстіе о назначенія его на дипломатическую службу въ Нзаполь. Это назначеніе выхлопотали ему друзья, уже встревоженные дурными симптомами его душевнаго настроенія. Казалось бы, эта удача могла отчасти ободрить упавшій духъ поэта. Но на дѣлѣ вышло иначе: на дружеское извѣщеніе о своемъ назначеніи ноэтъ могъ отвѣчать только новыми выраженіями своего разочарованія: «Я знаю Италію, не побывавъ въ ней. Тамъ не найду счастія, его- нѣтъ нигдѣ; увѣренъ даже, что буду грустить о снѣгахъ родины и о людяхъ, мнѣ драгодѣнныхъ. Ни зрѣлище чудесной природы, ни чудеса искусствъ не замѣнятъ для меня... тѣхъ, кого привыкъ любить». Дѣйствительно, живя въ Ц^аполѣ, вдади отъ друзей и отечества, Батюшковъ вскорѣ почувствовалъ скуку и впалъ въ апатію и уныніе- , снерва онъ старался бороться яротивъ нихъ усиленными занятіями; но мало-по-малу мрачное настроеніе стало брать верхъ. Тогда Батюшковъ рѣпіилъ бросить и службу, и литературу. А между тѣмъ на горизонтѣ русской поэзіи появилось новое великое дарованіе: въ лицѣ Пушкина новое поколѣніе, возросшее подъ впечатлѣніями рѣшительной борьбы съ Наполеономъ, среди могучаго пробужденія народнаго духа, выступало на шшрище литературной дѣятальяостя. Батюшковъ раныпе многихъ оцѣнилъ геніальныйталантъ Пушкина и внимательно слѣдилъ за его развитіемъ; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ долженъ былъ чувствовать, что эта могучая творческая сила призвана заслонить собою всѣхъ своихъ прѳдійественниковъ или, по крайней мѣрѣ, увлечь ихъ въ свое теченіе. Самолюбіе нашего поэтаедва
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4