— 373 и оледеняли его; что чернь и въ словесности, равно какъ въ политикѣ, неспочзобна управлятьсама собою. Фауств,о)що язъ дивныхъ произведевгій его фантазіи, дѣйствительно, представляетъ грозную и ѣдкую иронію въ родѣ Рабеле и Шек- ■спира, возвышеяную сатиру на страсть яѣм-цевъ конаться въ глубинахъ и пропастяхъ таинственности, разоблачать ея покровы, страсть разумно воспитанную трансцендентальною философіею, разрушительное развитіе которой ускорили позднѣйшія мудрованія. Трудно изобразить впечатлѣніе отъ этого творенія — «печатлѣніе восторга и негодованія; соотечественникиего, осмѣяняые въ любимыхъ мечтахъ своихъ, глубоко уязвленяые и со всѣхъ сторонъ низложенные, «ознавались, что пророкъ ихъ (такъ называли тогдаГете)иикогда неповѣдывалъ столь высокихъ тайнъ и вдохновеній, что юни никогда не видывали столь проницательныхъ взглядовъ. Дѣйствительно, до •Фауста никогда не объявлялъ Гете лютѣішей . вражды духу времени; никогда ие нападалъ онъ на труды вѣка съ на- ■сыѣшкою столь язвительно. Никто изъ современниковъ Гете, при такихъ успѣхахъ Фауста, не дерзалъ вооружаться противъ него, противъ произведенія творческаго, противъ этойчудной фантастичѳской прихоти; терпѣли бичеваніѳ, только приговаривая: «такъ сказалъ учитель». Особеяныя отношенія Гете къ публикѣ служили поводомъ ко множеству недоразумѣній, которыми забавлялся вѳликій художникъ, прздоставляя пытливымъ добродушныиъ умамъ удовольствіе толковать таинственный смыслъ словъ его и разгадывать сокровенныя причины его образа мыслей. Сей способъ дѣйствованія и принужденяое положеніе обратились въ привычку; несмотря на это, природныя свойства его всегда выказывались изъ-за приличій. Шлегель старшій разсказывалъ мнѣ, что однажды, переписыаая стихотворный отрывокъ въ присутствіи самого Гете, остановился онъ, и «кромно, почтительно осмѣлился спросить поэта о точномъ смысдѣ стиховъ, на которые въ Германіи вышло множество противорѣчій. Гете разсмѣялся и сказалъ: «Оставьте эти загадки; когда писалъ я, мнѣ казалось, въ нихъ былъ смыслъ; вотъ все, что могу я вамъ сказать».. Гете во всѣхъ предметахъ, даже въ грамматикѣ, показывалъ совершенное пренебреженіе положительными правилами и рѣшительными теоріями. Въ тоыъ періодѣ жизни, когда трудности возбуждаютъ къ болыпей дѣятельности, я пытался писать по-нѣмецки. Енига моя *), о которой, можетъ-быть, еще помнятъ нѣкоторыѳ изъ нынѣшнихъ слушатедей, напечатана и издана подъ охраненіемъ Гете: онъ подстрѳкнулъ сочинителя. Въ посвященіи я говорилъ ему, что чудные плоды его генія, которые вкушалъ я въ Германіи, въ пылу юности, питали меня и въ лѣтахъ зрѣлыхъ, были отрадою и наслажденіемъ, что я представляю сочиненіе свое великому художнику и знатоку нѣмецкаго языка, надѣясь получить нѣкогда изъ его рукъ право гражданства въ его отечѳственной словесности. Это послужило мнѣ темою продолжительной переписки съ Гете. Посылая къ нему книгу, я писалъ въ особомъ письмѣ, что онъ вѣрно найдѳтъ въ ней выраженіе иностранца, руссизмы, даже нѣсколько солецизмовъ, ускользнувЛихъ отъ вниманія, присоединввъ, что я тщетно искалъ ученаго нѣмца, который бы принялъ на себя трудъ перѳсмотрѣть мою рукопись. На это Геге отвѣчалъ мнѣ: «Настоятельно прошу васъ, даже требую отъ васъ обѣщанія никогда не новѣрять никому изъ нѣмцевъ такъ называемаго вами пересмотра рукописей вашихъ. Навѣрное, слогъ вашъ отъ этого потеряетъ все, что въ моихъ глазахъ драгоцѣнно, а въ замѣну пріобрѣтетъ прикрасы, о которыхъ я нимало не забочусь. Пользуйтесь тою важной выгодой, что вы не знаете нѣмецкой грамматики; лѣтъ трйдцать стараюсь я забыть ее». Несмотря на вниманіе великаго писателя, можно бы принять эти строкизалегкую иронію, еслибъ *) Nonnos von Ponopolis, der Dichter. Ein Beirtag zur GesoHchte der Grieehischen Poesie. St. Petersburg. 1826.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4