b000000219

іщсьмо, по бестолковое, все о том же предмете — о супружеских отношениях. Хоте- лось бы внести свою лепту в раз'яснение этого страшно зайутанного и во всеобщем лрогреоое отставшего деаа, кажущегося неважным, а, в сущности, самого корен- ного*. «...Получил я от Хилкова хорошее письмо и записку, как бы исповедание 'веры; посылаю ее вам. Я еще не отвечал ему. А еще поразительные две английские книги- «Мойегп РЬагіваіізт» от англичанина АІЪегІ; Віаке, письмо которого, по- міщте, мы вместе читали; христианство, отрицающее (с слишком большой злобой) все церковное и требующее не только непротивления злу, по и нищеты. Только не- достаточно ясно, слишком задорно и в некоторых „пунктах, как, напр., о супружестве, для которого он допускает расторжимость брака, необдуманно. Надо ему написать. Очевидно, он в Англии забит, и раздражен, ж "больше боец за свою партию, чем христи- анин. Постараюсь написать, но знаменательно и радостно. Да, да, нельзя стоять на том пути, на котором мы стали: движет вперед. Напишите про Булыгина, про Бронев- ского. Он написал очень возбужденное письмо, тоже отвечу, а вы повидайте. Ив. Ив. целую. Хорошо вы устроились, помогай вам Бог. Наши все вам кланяются. Нынче яришла пешком Марья Алекс, из Тулы и теперь сидит с Машами, проверяет «О жиз- ни», а я рядом, в комнате француза, куда я перешел» 1 ). В дневнике своем от 23 ноября он записывает мысль, указывающую на непре- станную внутреннюю борьбу. «Все не пишу, — нет потребности такой, которая притиснула бы к столу, а на- рочно не могу. Состояние- спокойствия — того, что не делаю против совести — • дает тихую радость и готовность к смерти, т.-е. жизни». Через несколько времени уже в декабре, у него записана такая мысль: «Никто не уживается... «Одна причина, что все преграды приличия, законов, которые облегчали сожи- тие — устранена; по этого мало; утешаться можно этим, но это неправда. «Это ужасное доказательство того, что люди эти, считающие себя лучше дру- гих (из которых первый я) оказываются, когда дело дошло до поверки, до экзамена, ни на волос не лучше». «...все: бедность жизни, воздержание, труд, смирение даже, все это нужно толь- ко для того, чтобы уметь жить с людьми, т.-е. любить их, а. коли нет любви, так и ато все ничего не стоит». И как бы внушая себе, самому осторожность в сношениях с людьми, он далее за- писывает так: «Немного помогает мне правило: желать, сходясь с людьми, чтобы они тебя уни- зили, оскорбили, поставили в неловкое положение, а ты был бы добр к ним...». В начале декабря он снова пишет старику Ге уже из Москвы, и опять главная мысль письма его — отношение к своему писанию. Видно, какая происходила в нем не- престанная борьба высоких 'нравственных требований со старыми привычками. Он пишет между прочим: «Я с неделю, как переехал в Москву. Как в деревне, так и здесь продолжаю не ра- ботать пером, и это воздерзкапие, представьте себе, удовлетворяет, радует меня. Хо- чется по привычке, по себялюбию, по желанию отуманиться, уйти от жизни, по этим причинам хочется, но нет той непреодолимой силы, которая привлекла бы меня к писанию, нет того снисходительного суда к себе, который, как прежде, одобрял все, и не пишешь и чувствуешь какую-то чистоту вроде как от некурения. Продолжаете ли курить? Я не нарадуюсь на то, что избавился от этого. Так мы отвыкли от есте- ственного понимания жизни» 2 ). В Москве Л. Н — ч старается создать себе трудовую обстановку: он возит воду, колет дрова, шьет кожапные калоши и, наконец, задумывает заняться педагогической деятельностью, к которой всегда чувствовал склонность. !) Архив П. И. Бирюкова. 2 ) Архив Черткова.