дороги. в темноте и не заметил, как оказался на берегу не то речки, не то оврага. Думал, что впереди ровное место, шагнул и полетел вниз головой. Угодил в полынью. К счастью, речка была неглубокой. Побрёл, холодная вода ломила ноги. Тело немело, не слушалось. с великим трудом, напрягая все силы, заглушая боль, дополз до сарая, залез в солому. Кидало то в жар, то в холод, нить хотелось так, что вода, льдинка и даже снежинка рисовались в воображении неоценимыми драгоценностями, жажда была столь сильной, что я не вытерпел: пополз к речке, возвращаясь в сарай, заметил человеческую фигуру, «немец», - подумал я. отполз в кусты. И такое зло взяло, что скрипнул зубами, немцы расхаживают по нашей земле, как у себя дома, а я ползаю, нет, так не пойдёт. Пусть погибну, но недаром. Хоть одного немца, да уничтожу. Немец, обутый в тяжёлые эрзац-валенки, с канистрой прошёл в одну сторону, набрал воды, зашагал обратно, нет, чтобы спокойно идти, ещё свистит, дьявол, видимо, подбадривает себя. Как только он поравнялся со мной, я, что было сил, дёрнул его за ногу, немец плюхнулся в снег, как сноп от ветра, ткнул его несколько раз ножом, чувствую, скис, отобрал документы, оружие, а труп стащил к речке, опустил в прорубь, пополз снова в сарай, спрятался в соломе, заснул. Утром послышались шаги, я схватил автомат, приготовился. Ура, наша, русская женщина! она сказала, что немцы ищут того, кто убил их солдата. Грозятся сжечь село, и самое лучшее сейчас - это любыми путями мне отсюда уйти. ноги уже одеревенели, женщина принесла мне два коротких кола, опираясь на них, я пополз. А кругом темень непроглядная, ветер, метель, в два счёта можно замёрзнуть, нет, думаю, с жизнью так легко и просто расставаться не стоит. Думаю и ползу. Ползу и думаю о товарищах, о близких, о доме... Под утро добрался до деревни. Уткнувшись в брёвна дома, занесённого снегом, коротким колом постучал в раму, заскрипели двери, открылись, меня подхватил и повёл в избу мужчина. Позднее я узнал, что мужчину звали Иван Семёнович Гущин, расспрашивать он меня ни о чём нс стал, а только собрал родственников и сказал: «Это советский солдат, он ранен, обморожен, я оставлю его у себя, постараюсь поставить на ноги. Хотя немцы и расстреливают за укрывательство красноармейцев, я всё же не брошу этого солдата. А тот, кто боится наказания, пусть идёт жить в другую избу». Хозяин дома снял с меня мокрую одежду, накормил, уложил спать. Его жена перевязала, как умела, рану, одежду спрятала. Когда заходили немцы и спрашивали, кто я такой, хозяин, не моргнув глазом, отвечал, что я его сын, обморозился, когда расчищал дорогу, немцы сдёргивали с меня одеяло, пренебрежительно смотрели, морщились от запаха гниющих ран и, махнув рукой, уходили, наверное, считали, что нечего возиться со мной, без толку тратить пулю, всёравно помру. настал морозный-преморозный январь сорок второго года, наши войска уходили всё дальше и дальше на запад, освобождая одну деревню за другой, настала очередь и нашей, завидев советские танки и 7
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4