ся среди хлебных крошек и раздавленных яиц. Я продул фотоаппарат и увидел в мешке кусок белого полотна: ещё при отъезде решил, что сам сошью себе белую кепку от казахстанского солнца. Я занимался этим делом на своём спальном месте, зажатый в щели между нашими и верхними полатями. Мне нельзя было даже поднять голову, когда я кроил и шил свою кепку. Особенно долго вдевал нитку в иголку, так сильно бросало вагон. А потом стемнело, и шить стало невозможно. Многие в вагоне заметили моё занятие, по-разному комментировали его. Витька Вагин натянул полуфабрикат на свою голову: «А что, ребята, получается у него!» Алька Лазарев назвал меня трудягой-ударником... Володя Зыков: Ехали пятые сутки, но было не скучно. Резались в козла, в шахматы, болтали и пели. Заводилой был Олег Дружков. Мы уже познакомились друг с другом. Выделялся и Вадим Иржак, подвижный, как попрыгунчик, сверкающий очками и очами. Они были запевалами. Сормовичи тоже втянулись в наш самодеятельный хор. Тоже пели, так как пить им больше было нечего. На трезвой основе сормовичи оказались неплохими ребятами. Философии, правда, избегали, но спорили иногда: можно ли коммунисту быть попом и не предательство ли это? Стоит ли признавать чистое искусство и как к нему относиться? Считать ли истфак за серьёзный факультет и чего стоят литература и история? Мишка Петелин спорил за религию, Юнонин трепыхался, Бородин звенел металлом... ...Когда совсем стемнело, я подошёл к двери. Поезд ехал по небольшой насыпи, справа среди ёлок можно было разглядеть довольно большие дома. Это был какой-то новый город. Строящиеся здания наступали на лес. Высокие дома, широкие улицы, много народу, светящиеся вывески магазинов. «Что за город?» —крикнули из нашего вагона людям, махавшим нам. «Каменец- Уральский» —ответили нам. Вскоре поезд встал у самой станции на втором пути. Перрон был довольно широкий, а здание вокзала показалось даже величественным: рельефная темно-серая штукатурка, большой полукруглый выступ крыши, на котором крупная надпись «Си-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4