ПОБЕГ В Вологду я ехал в ужасном тряском вагоне четвертого класса, битком набитом ранеными с чехословацкого фронта. Они были очень ожесточены и испуганы. Смотрели на меня искоса. Напившись самогона, один из них потребовал, чтобы меня сбросили с поезда: нет смысла возить эту контру по стране. Мой конвоир - сопровождал меня только молодой головорез - был, очевидно, готов принять это предложение, потому что ему надоело следить за мной. (Не то чтобы он сторожил меня основательно, скорее, по натуре своей он был человеком, который получал удовлетворение, издеваясь над другими: он не позволял мне выходить на открытую площадку вагона, закрывать дверь в туалете и т.д.). Едой моей была грязноватая разбавленная кашица - объедки после раненых. Пассажирским во всём составе был только наш вагон. Остальные были теплушки, в которых ехали легкораненые и несколько отделений пехоты. Мы подолгу стояли на каждой станции. Комиссар поезда ругался со всеми начальниками станций, требуя, чтобы наш состав пропускали вперёд остальных, и угрожая всеми карами советской власти. Комиссаром был молодой человек в кавалерийских штанах, лихо заломленной фуражке и шашке с Георгиевским темляком. (Интересно - чьей?) Он был очень корректен и вежлив со мной и горько жаловался на этих «скотов»-солдат. Тем не менее, ехал он не в пассажирском вагоне, а в теплушке, с теми самыми «скотами»: «для популярности», как простодушно объяснил он. В его присутствии раненые воздерживались от каких бы то ни было замечаний. Однако стоило комиссару повернуться спиной, как они начинали высмеивать его тонкие «паучьи» ножки. Любезность комиссара только ухудшала мое положение, пока, наконец, оно не стало почти невыносимым. Кроме того, первый безумный восторг от спасения прошёл, и я с горечью осознал, что это всего лишь отсрочка... По общему признанию Екатеринбургские власти были в па44
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4