Прошло три месяца, я жил в К. Однажды вечером, играя в клубе в карты, я получил от министра Высочайшего Двора извещение о вызове меня в Царское. В эту же ночь я выехал. Приняв меня, Государъ изволил много беседовать со мной и, наконец, спросил: «... а Вы знаете, И , зачем я Вас вызвал?». И на мой отрицательный ответ сказал: «Помните, Вы говорили мне об одной Вашей помещице, так вот Вам двадцать тысяч —я сократил немного свой личный бюджет и за эти три месяца скопил это Вашей старушке; только не говорите никому, —добавил Он, улыбаясь —Отвезите скорей, и в следующий Ваш приезд расскажите мне всё подробно». Я тотчас же уехал в К. и, выполняя Высочайшую волю, не заезжая домой, отправился в имение просительницы. Еле доехал я до неё по ужасным дорогам в непролазную грязъ ноябрьской распутицы. Старуха доживала последние дни в своей усадьбе. Две грязные шавки хрипло облаяли меня, какое-то движение послышалось в доме и смолкло. В гостиной, где я, дожидаясь появления кого-нибудь, рассматривал портреты архиерея и генералов, выглянула какая-то девка и испуганно шарахнулась вглубь дома, звучно шлепая босыми ногами. Наконец, явилась какая-то почтенная старушонка и, низко кланяясь, спросила, кого мне угодно и зачем я пожаловал сюда. Я ответил, что приехал к хозяйке по важному делу. Оказалось, что помещица с горя слегла и не может встать. Еле удалось мне уговоритъ впуститъ меня к ней. Опятъ хлопанье дверьми, возня —прибирают. Вхожу —старое измученное лицо из-под старомодного кружевного чепца глядит на меня испуганными слезящимися глазами. Бедная старушка со страху видно приняла меня за кого-нибудь, приехавшего выселятъ её из дому. Я передал ей Высочайшую милость. Бедняга была так потрясена, что упала в обморок, и я должен был приводитъ её в чувство. Придя в себя, она, дрожа и плача, спросила меня: «Что же теперь я должна делать?». И по моему совету стала писать благодарственное письмо на какой-то жёлтой с пятнами почтовой бумаге.Когда я через некоторое время был снова в Царском, то передал Государю это письмо. Его Величество долго и подробно расспрашивал меня обо всех подробностях, и Его добрые голубые глаза тихо светились... » «Теперь я уже могу рассказывать это», - добавил князь, и голос его дрогнул. Я долго смотрел в туманный изгиб Дуная и в голове вставали слова, которыми жиды начали смертный приговор Государю: «Виновный в бесчисленных и кровавых насилиях над народом русским».. . и страшные сцены в Ипатьевском доме... Изъединов. 277
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4