Литературный Владимир 87 вётлами по берегам и бесчисленными огородами. С переходом главы семейства в 1905 году на место податного инспектора с окладом три тысячи рублей, Шмелёвы обрели, наконец, более просторное жилище в соседнем доме - типичном для Владимира двухэтажном особняке с деревянным верхом и неизменной, снесённой, к сожалению, в 1996 году боковушей с парадным крыльцом, высокими сенями и лестницей на второй этаж. В течение трёх лет отсюда (дом № 31 по нынешней улице им. Гагарина) отправлялись на почту толстые и тонкие бандероли с рождавшимися потихоньку от всех первыми произведениями Шмелёва. Из-за ветхости в 1996 году дом пришлось перебрать; в итоге реконструкция обернулась утратой первоначального облика, который мы можем видеть теперь только на фотографии. Особенно пострадал верх, где собственно и жили Шмелёвы с 1905 по 1908 год. Дом № 31 на ул. им. Гагарина (бывш. Царицынской). Фото 1995 г. Дом № 31 на ул. Гагарина. Фото 2014 г. Впечатления от привычной Шмелёву улицы Царицынской и прилегающих к ней улиц, застраивавшихся на его глазах новыми, выразительными зданиями, вместе со всем тем, что составляло исторический облик города, превратились в основу для многих провинциальных Мемориальная доска И.С. Шмелёву на ул. им. Гагарина, д. 31 описаний в произведениях писателя. Особенно выпукло обрисована в первой значительной повести - «Гражданин Уклейкин» - главная улица Владимира, тянувшаяся от Московской заставы к Нижегородской; она же часть знаменитой Владимирки. Её центральное звено, называвшееся Большой Московской улицей, окончательно сформировалось как буржуазное лицо города также при Шмелёве. Разноголосица архитектуры и многообразие заведений, торговый и крикливый её характер преломились в писательском сознании в гротесковой, почти фантастической форме в виде мифической Золотой улицы. Название лишь формально ассоциируется с Золотыми воротами, украшающими начало этой улицы со стороны Москвы. Настроение же повести соотносит улицу с духом наживы и возмутительного бездушия к судьбам беззащитных, «бедных людей». Личное сострадание именно к таким героям на волне невиданных для России брожений в 1905-1907 годы вернуло в литературу и его самого, и изрядно забытую со времён Глеба Успенского тему маленького, социально не защищённого человека. Не знать, чем живут эти сословия, каковы их ежедневные муки и немногие радости, Шмелёв как христианин и писатель не имел права. «Семь с половиной лет службы, разъезды по губернии столкнули меня с массой лиц и жизненных положений. Эти семь лет дали мне очень многое, заставили много перечувствовать и многому дать оценку. Служба моя явилась огромным дополнением к тому, что я знал из книг. Это была яркая иллюстрация и одухотворение ранее накопленного материала. Я знал столицу, мелкий ремесленный люд, уклад купеческой жизни. Теперь я узнал деревню, провинциальное чиновничество, фабричные районы, мелкопоместное дворянство», - писал он в «Автобиографии» (М., 1913). Он начал писать не без влияния жены и сына, поступившего в памятный 1905 год во Владимирскую мужскую гимназию. Успех после
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4