68 Мохов Александр Павлович Я был истребителем танков в роте БТР. Нас ставили на самые опаснейшие участки, там, где могли прорваться танки. Там, под Сталинградом, есть такая высота, которая во время этой большой атаки вся была буквально устлана горящими танками - и нашими и немецкими. В тот день, в том бою я был тяжело ранен в обе ноги. Очнувшись после взрыва, я сначала полз сам до балки, к медсанбату, потом меня подхватили санитары. В полевом госпитале мне прочистили раны, промыли от земли и тряпок, попавших вместе с осколками во время взрыва. На четвертый день меня выгнуло дугой, закрылся рот. Страшные судороги свели тело. Температура. Раны дергает. Столбняк. Перевезли меня поглубже в тыл, в станицу Михайловскую. Госпиталь располагался в деревенской школе. Помню, привезли нас на машине, сложили на улице. Врач обходит, смотрит. На меня взглянул и сказал: «Перевязывать не надо. Несите в газовую палату». Это был простенок такой за печкой. Солому постелили, меня на эту солому положили. Там я пролежал до 8 октября. Высокая температура, беспрестанные судороги, в ранах завелись червяки. Когда они шевелились, было совсем плохо. Как я выжил? Не знаю. Может потому, что молодой был, все-таки 19 лет... Ко мне подходили время от времени медсестры, смотрели: «Жив? Жив. Ну, ладно». И уходили. Покормить меня была проблема. Рот закрылся от столбняка, да так плотно, что когда его однажды попытались раскрыть, то сломали мне два зуба. И все без толку. Потом и пытаться не стали. А в то время госпиталь обследовал академик Бурденко. Сцена, как он входит в палату, у меня до сих пор перед глазами. Открывается дверь. Начальник госпиталя входит, говорит: «Это наша газовая палата». Я услышал шум, зашевелился. Начальник подошел, посмотрел на меня и: «А! Ты? Жив еще».
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4